в направлении других теней часть собственной, например пальцы, иногда широко распяленные, принимавшие, по мере того как спускалось солнце, фантастический вид: что-то вроде птицы, прикасающейся крылом — нежно, мягко — к плечу, даже к затылку собеседника. Что было их жизнью? То, что происходило вдали, на границе между светом небес, все более красным, и тихой землей, а не в привычном мире, где они без всякой увлеченности предавались будничным занятиям, при этом, однако, все время поднимая глаза, обмениваясь взглядами и улыбками заговорщиков. Часы летели, небо меняло окраску, близилась минута, когда нужно было кончать полевые работы, уходить из домов с потемневшими зеркалами и, оставив за спиной последние высокие деревья, росшие вдоль дороги, разбредаться по открытому пространству, где, стоя на большом расстоянии друг от друга, они пытались разговаривать обо всем прекрасном, что приходило им в голову днем. Ведь народ этот, продолжают мне объяснять, был счастлив. Любое поползновение к спорам, пререканиям, любой приступ раздражительности, ревнивого чувства тут же, не успевая ясно выразиться, стать отчетливой мыслью, растворялись без следа в легкой, мягкой, пляшущей беседе, в зигзагах тени, бросаемой кончиками рук, которые то вытягивались над головами, то устремлялись к благосклонным или, напротив, отстранявшимся телам, а иногда, казалось, следовали не вполне понятному желанию дотянуться до большого камня, выглянувшего, правда очень далеко, из травы, дотронуться до него. Только дотронуться? Или по-настоящему схватить, завладеть этим камнем: тенью, порождением тени, каким в сгущавшейся темноте сделался и он? — Вообще-то не обязательно. Наблюдатель, отыщись он в то время и в тех местах, иногда мог бы заметить в этих движениях что-то совсем не схожее с блаженной боязнью контакта, который почти установился и, даром что ускользает, будет сейчас достигнут, с удовольствием от игры, наслаждением собственной ловкостью, счастьем человека, сознающего реальность другого существа или вещи. В таких попытках, на деле довольно редких, он различил бы какую-то неуверенность, лихорадочность, поспешность, дававшие о себе знать при овладении другой тенью, и это могло указывать на страх перед известным разочарованием, даже уколом грусти в тот момент, когда жаждущая рука наконец соединится — но лишь внутри изображения — с предметом своей жажды. Беспокойство, имевшее, конечно же, метафизическую природу, — и риск впасть в теологические спекуляции, грозивший этим людям, которые всерьез оживали