[100] . Отчего приунывший бог и заключает, что, вслушиваясь в произведение Шекспира, он сможет пройти сквозь запертые двери в нем самом или хотя бы поймет, что его поражение было таким же предрешенным, как, например, движение светил по орбитам: бесцельная, ничего не значащая музыка. Бог начинает бродить вокруг пустынных мест, где мы пытаемся понять «Гамлета». Наблюдает за тем, как актеры, обсуждающие свою работу, реагируют на текст пьесы, толкуют его смысл. Что происходит с чувствами Гамлета — актера, играющего Гамлета, — когда этот человек, с виду совершенно обычный, оскорбляет Офелию, бросает вызов Лаэрту, заставляет Клавдия выпить яд, уже разливающийся, как он сознает, в нем самом? Не нужно ли ему, богу, проникнуть в него или в других, ощутить изнутри, что там — какое странное слово — разыгрывается, оценить потенциал наблюдаемой игры и, может быть, способствовать раскрытию невероятной способности, таящейся в природе людей, в этом поле, некогда оставленном под паром? Вот почему бог хочет воплотиться то в одного, то в другого актера, даже в определенный момент их игры, в неявное значение той или иной реплики, с которой они внезапно сливаются воедино без остатка. Движимый сочувствием, неудержимой тягой, надеждой, бог готов наполнить хрупкие человеческие тела клокочущим жаром своей бесконечной силы. До сих пор он оставался замурованным внутри нее, вопреки всему таинственно неполной, но теперь пытается прорыть через этих людей лаз, ведущий наружу. Череда событий, омрачавших, а затем, как описано выше, прервавших репетиции «Гамлета», показывает, что он снова — нам ни за что не понять сумеречной тоски, с какой он в эту минуту окинул опустошенным взглядом все живое, вместе с далекими облаками в огне, землей, покрытой бесчисленными камнями, — да, он снова потерпел неудачу, обнаружив, что не может испытывать чувство, производящее переворот в Офелии; что не понимает даже, почему актер задыхается при мысли о Гекубе; что музыка, рождающаяся в тот момент, когда Гамлет считает себя сбросившим оковы любых разновидностей торможения, — это лишь сноп искр, блеснувших над землей и тут же растаявших в воздухе. Что же он ощутил? Что в глубине материи, с которой он слит, встает преграда, заслоняющая от его глаз то, что ищет себя в человеческом существе и чему даже в нем не удается прорваться наружу. Что в тот самый миг, когда он считает себя способным выразить обычную человеческую боль, его заставляет проглатывать слова всемогущее, всепоглощающее, как ночь, торможение. Не абсурдно