ли это объяснение странных происшествий, свидетелем которых мне довелось быть? Да, конечно, и в первую очередь об этом говорит мой разум, приученный ставить под сомнение любые мифы. Но когда я пишу — а вскоре после тех дней в театре я понял, что это моя истинная потребность, непреодолимое влечение, сплетенное из боли и надежды, — то чувствую тяжко ложащийся на меня беспокойный, ревнивый взгляд, ясно сознаю близость кого-то, кто блуждает возле границ языка, понимаю даже, что мои слова жаждут большего, чем им удается выразить! Какое волнение я чувствую временами! Встаю, оглядываюсь — нет, ни души рядом. Все равно, нужно поскорее выйти из четырех стен, быстро зашагать по горной тропе, проходящей поблизости от дома, где я прожил всю жизнь. Здесь, по крайней мере, со мной никого нет. Под широким небом, вдали и поближе, домики сухой кладки. Мне случается ходить тут весной, когда сквозь последние корки снега пробиваются крошечные цветы. Иду, поднимаю с земли один из плоских и, часто, круглых камней, обычных для этой местности, — серых, иногда окрашенных мелкими мшинками. Камень, я долго тебя разглядываю. Вижу под красивым цветным мхом сплетающиеся тончайшие насечки: их можно принять за знаки. Я стараюсь не сомневаться в истине, которую считаю очевидной, — что знаков там нет. И что в тебе, земной камень, нужно любить только способность соединяться с другими камнями: она иногда позволяет некоторое время держаться какому-то своду. Уход из сада под падающим снегом Еще один художник: он не совсем понимает, как изображать последние мгновения в саду. Проклятие, бегство, незнакомые места, объятия Адама и Евы прямо на земле, в темноте, да, конечно, он все это знает. И пытается написать. Но едва лишь он прикасается к красной краске, та становится кровью. Из черной рвется крик. Хочет набросать лицо — на холсте тут же вырастает голова гигантских размеров, и в нее со всех сторон летят камни. Думает приблизиться к мужчине и женщине, которые бредут вдали, — его мысль налетает на них как большая птица, бьет крыльями, хищно целит клювом. Он стирает начатое. Мне страшно, говорит Ева. Адам не отвечает. Берет ее за руку, сжимает запястье. По воле художника перед ними снова и снова поднимаются крутые обрывы, заросшие кустами, усеянные скользким щебнем. Хотя Адам и Ева бежали нагишом, он заставляет их карабкаться вверх, покрывает их руки и ноги царапинами, ссадинами. Мне страшно, повторяет молодая женщина. В самом деле, живопись непрестанно обрушивает на их тела чей-то громовый голос