стало на свои места! С этого дня, продолжает он, ему часто чудилось одно и то же. Негромкий, глуховатый, чуть запинавшийся материнский голос, не разлучаясь с ним ни в горе, ни в радости, все точнее формулировал трудную и, может быть, единственно важную задачу. Да, шептал голос, слова в те давние времена полностью соответствовали вещам, облегая — буква за буквой, звук за звуком — все их грани. И земля, не стесняемая языком, не ощущавшая этой морщащей ткани на своем огромном теле, по сути нагая, как более поздние Коры в прозрачных туниках из светлого мрамора, принимала нас в объятья. Мы жили внутри истины. Стоило произнести слово, как названная вещь приближалась к нам вплотную, живая, мы чувствовали ее тепло на губах. Если же мы хотели выразить мысль с особой — впрочем, ничуть не обременительной — строгостью, которую принято называть поэзией, то как будто шагали с широко открытыми глазами среди журчащих ручьев и поющих птиц. Но однажды, никто не знает почему, люди стали плохо выговаривать одну букву, вот эту дигамму, и всю земную явь заволокло пеленой. Соответствие слов и вещей постепенно утратило точность. Желания, соединявшие существ, наделенных даром речи, пришли в разлад. В городе, где еще недавно жизнь была похожа на музыку, вспыхнули беспорядки. И началось то, что назвали историей: полая вода, несущая вымытую из берегов землю… Наше несчастье — следствие неправильного произношения. Можно ли вернуть в наши языки дигамму? Увы, сначала надо исцелить наши умы, пробудить наши сердца. — Сердца, точно ли? — Не знаю… Ты скажешь: исчезни другая буква, не дигамма, положение человека в мире изменилось бы так же заметно, первоначальная речевая гармония все равно не сохранилась бы. Но я думаю иначе, любимая. Ты когда-нибудь видела начертание дигаммы? Она похожа на топор дровосека [102] . Его стук разносился в лесной глуши, в далеких горах Фракии. Старушка, сидевшая перед очагом, колола этим топором дрова. Сила, заключенная в нем, умела и рассекать, и собирать. — Это просто миф, — отвечает его подруга, тонущая в полумраке летней ночи. Она повернулась к нему. Окно, у которого стоит кровать, распахнуто, она видит в нем сад, два миндальных дерева, листву, слегка колеблемую ветром. И, чуть дальше, синеющие вершины невысоких холмов. — Миф? — восклицает он. — Нет, совсем нет! Чем я, по-твоему, занимаюсь? Я исследователь. Ты же знаешь: я филолог, я читал Вандриеса, Дюпон-Соммера [103] … Все подтверждают существование этой буквы. Пишут, что в горах Лукании до сих пор встречаются