На вопрос пристава, не подозревает ли доктор кого в отравлении его пациента, Шустов сухо ответил, что даже представления не имеет, и вообще поиск и поимка отравителей не его занятие, после чего Шаболдин и отпустил доктора под обязательство не покидать Москву до окончания розыска.

— Ну, Ангелина Павловна! — в голосе пристава противоестественным образом слились восхищение и осуждение. — Ну, хитра! Ну, умна! Ведь все деньги, получается, доктору Шустову отдала за приискание себе удобного содержателя, а сама вся такая чистая и скромная осталась!

Да уж, хитра и умна, ничего не скажешь, оставалось только согласиться с Борисом Григорьевичем. Отложив пока на потом самобичевание по поводу не увиденной мною вовремя её хитрости, я подумал, что мужа она всё-таки не травила. И как раз именно потому не травила, что хитра и умна. Это своё соображение я тут же приставу и высказал, добавив уверенность в том, что пусть и признала вдова Гурова свою хитрость с привлечением старого знакомого к решению своих дел, но рассказала нам далеко не всё.

— Согласен, Алексей Филиппович, что в одном, что в другом согласен! — с живостью отозвался Шаболдин. — Но век мне не видать повышения в чине, ежели я от неё сейчас того не узнаю!

Вот в таком азарте пристав и велел вновь ввести в свой кабинет госпожу Гурову.

— Ну-с, Ангелина Павловна, и почему вы пытались утаить от розыска обстоятельства знакомства вашего с Захаром Модестовичем Гуровым? — как я подозревал, строгость пристава была более напускной, но смотрелась вполне себе убедительно.

Судя по злобному взгляду, коим вдова одарила меня, причинно-следственную цепочку в своей голове она смогла выстроить верно, благодаря чему и понимала, что именно своей оговорке у меня в гостях обязана очной ставке с доктором Шустовым. Странно — сама оговорилась, а виноват я… Но стоит отдать Ангелине Павловне должное, злобу свою она отложила в сторону и на вопрос пристава ответила вполне миролюбиво.

— Вы же понимаете, господин старший губной пристав, что сразу после смерти Захарушки такое признание было бы для меня… — она замялась в поисках нужного слова, — … обременительным. Сейчас же, когда, как я смею надеяться, моя невиновность установлена, я отпираться не стала и слова Ефима Даниловича по доброй воле подтвердила, что у вас и записано.

Нет, определённо умна. Понятно, что столь откровенно объясняет она причины умолчания исключительно напоказ — вот, мол, смотрите, какая я честная и правдивая — но в вину ей это не поставишь. И, кстати, речь почти образцово правильная, где, интересно, она научилась так изъясняться?