— Я стар. Я очень стар. Настолько, насколько ты представить себе не можешь, — с улыбкой произнес голос.

— Так и быть, разжую оладушек из листьев мандрагоры, — ответила я, не глядя в его сторону.

— Не настолько, — рассмеялся Инквизитор. Я мельком глянула на идеально ровные белоснежные зубы, которые обнажила улыбка.

— Хорошо. Помну вилочкой, — равнодушно ответила я.

Казалось бы, я говорила, но не думала над своими словами. Ответы появлялись сами. Меня мало заботила вежливость и субординация. Как могут заботить такие мелочи, когда внутри зияет кровавая рана пустоты?

Я понимала, что он держит ниточку бессмысленного диалога, чтобы вывести меня по ней к свету.

Нас учили такому. На втором курсе.

Предмет назывался «Работа с жертвами». Там был приведен пример с обезображенной заклинанием девушкой, которая не хотела жить, и молодым инквизитором, сделавшим вид, что ухаживает за ней. Не смотря на обожжённую щеку. Он дарил ей цветы, осыпал комплиментами. И мы верили в то, что они поженились.

На каждом факультете была такая сказка. У целителей свои, у некромантов свои. Это была единственная сказка для юных инквизиторш. Но преподаватель повторял, что это был просто прием, чтобы девушка не покончила с собой. И никакой любви и брака, разумеется, не было.

— Ты осознаешь разницу в возрасте? — послышался голос. Казалось, диалог его даже забавлял.

— Да, я уже приготовила список книг, которые буду читать вам долгими ночами. Если есть любимые настольные игры, я только за, — ответила я, понимая, что пытаюсь ранить его побольнее.

Меня удивляло спокойствие моего голоса. И то, как Инквизитор пропускает мои ядовитые уколы бессилия, обиды и боли.

— Подумай хорошо, — послышался голос совсем близко. — Очень хорошо. Прямо хорошо-хорошо. Не спеши. Просто остановись и подумай.

Глаза…

Я поняла, почему не хочу смотреть ему в глаза. В них я вижу огонь. Пламя. То, которое пожирает меня и моего дракона в зале суда. Вижу приговор, который зачитывают вслух.

И тут я осознала. Осознала, что я разговариваю со своей смертью. Сидя на одном диване. И моя смерть завернула меня в одеяло.

Потому что у меня ужасно ревнивая смерть. Она ревнует меня к другим смертям.

Но смерть еще не знает, что она — смерть. И что она моя. И эта тайна заставляет сердце биться чаще.

Мне безумно хочется поцеловать свою смерть в сладкие губы. Словно сказать ей поцелуем, что не решаюсь сказать вслух. Признаться в том, в чем никогда бы не призналась.

— Я, наверное, пойду, — как можно бодрее сказала я. И даже выдавила улыбку. — Все хорошо. Мне уже намного лучше. Я обязательно над всем подумаю.