Для простого обывательского глаза несведущего в этих делах такая рифмовка могла показаться сущим пустяком. Но коронер знал, что это лишь поверхностное суждение. На самом деле такое стихосложение было очень сложным, ибо оно должно нести в себе чёткую информационную нагрузку. И если хоть что-то пошло бы не так, это моментально могло бы обрушить всю структуру и глубину четверостишья.

— Итак, пусть окончанием первой строфы будет слово вор. Тогда второй строфой… — Он почесал нос, хмыкнул и начал подбирать: — Вор… вор… ор… гм, сор? Ну, в общем-то, да, но всё же это вроде к траве… гм вор… а что у нас воры делают? Ответ прост, как два пфеннига: воруют. Так. Воруют — не подходит… А вор… гм… — Он зажмурился, поморщился, пытаясь выдавить из себя мысль, и всё-таки сумел это сделать, выдохнув: — Спёр…

Посмотрел в окно и сам себе кивнул.

«Вор — спёр» — с любовью записал окончание второй строчки.

Теперь предстояло придумать последние слова строчки номер три и строчки номер четыре.

Что же за смысл должен быть в этих строфах? И даже не просто смысл, а призыв. В них должна раскрываться сама суть отвратительного деяния преступника. И конечно, в конце должно быть суровое, но справедливое наказание.

— Гм, наказание… Какое же наказание за это преступление? — пролистал судейскую книгу, нашёл нужное положение. — Гм, от двух недель до месяца исправительных работ на благо города. Ни дать ни взять, а наказание абсолютно не суровое — лёгкое наказание.

В голове застряла фраза: «Ни дать ни взять».

«Гм, сложная фраза. Придётся поработать. Придётся потрудиться», — воодушевился коронер, записывая фразу в конце третьей строчки.

Фраза была действительно не к месту и очень усложняла задачу, но тем интереснее казалось найти для неё решение. Тем интереснее справиться и вывести на чистую воду столь любимую его сердцу поэзию.

Через пятнадцать минут мучений, исправлений, записей и перезаписей в руках дознавателя находился листок, на котором аккуратным каллиграфическим почерком красовалось набело написанное четверостишье:

И поступью лёгкой пробрался на рынок тот вор.

Он стоял, наблюдал, а потом взял да и спёр!

Ни стыда, ни совести в нём нет, и негде их взять.

И получит за кражу разбойничий сын лет этак пять!

— Гм, пять лет тюрьмы? — прокашлялся он и вновь посмотрел в судейскую книгу: — Гм, а тут до месяца тюрьмы, гм… проблема — слово месяц никак не рифмуется, гм. — Секунду подумал и, слегка поморщившись, махнул рукой: — Ну, пять так пять. Буду рекомендовать её светлости высочайшей судье закрыть этого пройдоху по полной программе и даже более того. Ну а что делать? Рифма есть рифма. От неё никуда не денешься.