Он еще и еще поворачивает нож в дыре, которую просверлил в толще доски.
Она стоит на воздушной пыльце, на колонне из тумана, на облаке; и в то время, как он опускается, погружается все глубже, он понимает, что все больше приближается к ней; его все еще зовут, но он уже ничего не слышит.