— Правда, — Такэда шумно всосал воздух сквозь зубы. — Закачаешься. Ну что ж, внимайте приказу командира. Рожаете четыре коробки на борт «казачков» с минимальными помехами работе стрелка. Как вы этого добьётесь, ваше дело. На передающую антенну и блок постановки сигналов — тетрадь-опись понятную для любого ваньки-изолентщика электротехнической сотни. И чтобы с пояснительными рисунками! Чтоб на борту каждая мамкина неучь это без вас осилила собрать! Есть у вас на это всё примерно восемь суток. Всем остальным про работу врите что угодно, хоть что вы здесь тайком от команды под хвост трахаетесь, но чтобы ни одна курва до поры не знала, чем вы на самом деле заняты и что мне тут родили!
— Командир! — стоит отдать Тояме должное, она совершенно искренне покраснела.
— Я вообще не по этой части! — задушенно пискнул Кащенюк, но его уже никто толком не услышал.
Коридоры ВАС-61 «Кайзер бэй» заполнили тревожные взрёвывания сигнала воздушной тревоги.
Глава 3
Интерлюдия. Глубокое планирование
Сверхдальний бомбовоз «Сердитый опоссум», тридцать шесть ангелов, где-то над архипелагом.
По общему мнению экипажей двенадцатой авиагруппы «Длинного прыжка», если кто и заслужил приставную табуретку с комиссаром на очередной вылет, так это «Сердитый опоссум».
Тотемного зверя борта многие ремонтники без малейшего стеснения прозвали злоебучим, лишь в присутствии экипажа сбавляя накал до просто «злобного». Борт прозвище оправдывал полностью.
Формально полностью лётнопригодный, «Сердитый опоссум» держал абсолютный рекорд части по внезапным отказам полностью исправного на момент осмотра бортового оборудования, поломкам в полёте и дефектам на грани саботажа.
Первый раз крамольное прозвище вслух произнёс ремонтник, у которого прямо в руках на две части развалился крепёжный болт станины второго толкающего двигателя. При ближайшем рассмотрении тринадцать болтов оказались настолько же дефектными и держались только на щедро залитом в гнёзда рыбьем клею. Чтобы клея вошло побольше, болты ещё и старательно подпилили. Температурные перепады над морем ожидаемо превратили рыбий (и вообще-то столярный!) клей в крошащуюся на глазах хрупкую субстанцию и обману, равно как и креплению двигателя, пришёл конец.
Торопливый осмотр подтвердил, что на своём законном месте в крыле двигатель остался в основном потому, что был толкающим, и в полёте удерживал себя только лишь с некоторой помощью входящих патрубков масла, горючего и сжатого воздуха. Те щедро расплачивались за это съеденной резьбой и нещадными протечками. На посадке же его каким-то невообразимым чудом пережимала деформация перекошенной уже буквально на ладонь внутри крыла рамы силового каркаса — но сколько так могло продолжаться, не сказала бы ни одна гадалка.