Путь к храму занял три дня. Они шли вдоль русел давно мёртвых рек, где песок скрипел под ногами, как осколки чьих‑то забытых клятв. Воздух был сухим и злым, он царапал горло и высасывал влагу из кожи. Лира всё чаще останавливалась, прислушиваясь к ветру, будто пыталась услышать в нём голос воды, который здесь давно замолчал. — Здесь даже тени не держатся, — прошептала она однажды, когда солнце село, и пустыня накрылась фиолетовым сумраком. — Они рассыпаются, как соль. Тарис только кивнул. Он уже не пытался спорить с этим местом. Оно не хотело, чтобы его понимали. Оно хотело, чтобы его боялись. На рассвете третьего дня храм возник перед ними, будто вырос из самой пустоты. Это было не величественное здание из легенд — это была рана в земле: низкие стены из чёрного камня, покрытые трещинами, в которых шевелилось что‑то тёмное, похожее на дым. В центре, на постаменте, стоял алтарь, и от него тянулась тонкая, почти невидимая нить тьмы — та самая линия с карты, ставшая плотью. Не успели они сделать и десяти шагов, как из теней выступили фигуры. Их было шестеро. Они не носили доспехов, но их кожа казалась твёрдой, как панцирь, а глаза были чёрными, без белков, будто в них вылили смолу. В руках у них были посохи, оканчивающиеся изогнутыми крюками, похожими на когти. — Вы пришли слишком далеко, — проговорил один из них, и голос его звучал так, будто слова перекатывались по сухим костям. — Этот алтарь пьёт воду мира. И он не любит гостей. Лира шагнула вперёд, выставив костяной нож. Её движения были спокойными, но в них чувствовалась готовность к прыжку, как у кошки перед броском. — Мы пришли не за алтарём, — сказала она, и её голос, вопреки сухости воздуха, звучал звонко, будто капля падала в глубокую воду. — Мы пришли остановить то, что из него вытекает. Один из прислужников усмехнулся, и улыбка его была неестественно широкой, будто рот не принадлежал ему. — Оно не останавливается, — прошипел он. — Оно только растёт. И тогда они бросились вперёд.