Мила
— Больно ей! Ишь, распелась, как соловей на рассвете! А сексом заниматься, небось, весело было? С огоньком и под музыку? Терпи давай, матушка, тебе еще рожать, а там вообще весь оркестр услышишь!
Плотный, громоподобный голос моей медсестры, Зинаиды Пантелеевны, разносился по кабинету с плотностью утреннего тумана. Сама Пантелеевна — женщина пятидесяти двух лет, монументальной советской закалки и с прической, напоминающей застывшее во времени сахарное безе, — стояла у манипуляционного столика. Белый халат сидел на ней как бронежилет, а в мощных пальцах обычное гинекологическое зеркало казалось деталью от трактора «Беларус».
Я устало вздохнула, не поднимая глаз от истории болезни.
— Зинаида Пантелеевна, полегче, пожалуйста, — мягко, но настойчиво проговорила я, поправляя очки. — Девочка у нас в первый раз, не нужно её так сразу к суровой реальности готовить.
Двадцать два года в акушерстве и гинекологии научили меня одной важной вещи: если не упаковывать профессиональный цинизм в бархатный, успокаивающий голос, пациентки просто начнут выпрыгивать из окон триста двенадцатого кабинета. Мне сорок пять, у темно-каштановые волосы, тонкие запястья и репутация врача, у которого не плачут. Ну, почти не плачут.
Пациентка на кушетке — юная первокурсница с накрашенными в ядовито-розовый цвет ногтями — шмыгнула носом и испуганно поправила юбку.
— Вот все вы сейчас такие, — не унималась Пантелеевна, с грохотом складывая инструменты в лоток. — Чуть что — в слезы. Гормоны у неё, понимаешь, депрессия! В наше время никакой депрессии не было. Родила, в ясли сдала и на завод, план выполнять. А сейчас? Усики у неё над губой расти начали, трагедия века! Насмотрелись своих интернетов.
— Зинаида Пантелеевна, — я с улыбкой покачала головой, закрывая карту, — ну при чем тут интернет? У девочки классический гиперандрогенизм, надо сдать кровь на тестостерон.
— Да ничего, усики рожать не мешают, — авторитетно отрезала Пантелеевна, усаживаясь за свой стол и доставая из ящика клубок серой шерсти. Между приемами она виртуозно успевала вязать носки внукам, умудряясь прятать спицы под бланки направлений. — У меня в тридцать лет тоже усы как попёрли… И ничего. Я их утром спичкой — раз! Подожгла аккуратненько, пальцами пепел смахнула и пошла на смену красавицей. Главное — приловчиться, чтоб нос не опалить. А эти сразу по врачам бегут, гормоны им подавай...
Я только тихо рассмеялась. Наказывать Пантелеевну за характер было бесполезно — за этим суровым каноном скрывалось золотое сердце, идеальный порядок в картотеке и абсолютная преданность мне как заведующей.