Добравшись до школы, я отпустил Даньку, предупредив, чтобы шёл на занятия. Он поплёлся по коридору, не отрывая взгляда от пола. Остановился около раздевалки, сняв курточку, повесил на вешалку, оставшись в школьном пиджачке, который явно ему уже был мал, и брюках.

И тут же возле меня возникла Таисия Геннадьевна:

— Вот, Олег Николаевич. — протянула мне траурную повязку.

— Мне Арсений Валерьянович разрешил не приходить на прощание, — сообщил я, уже собираясь отчалить домой.

— Директор в министерство уехал. Так что, вы — Олег Николаевич, здесь за главного. Надевайте повязку и идёмте в актовый зал.

Пришлось подчиниться, я снял полушубок, отдав техничке. И завуч помогла мне закрепить красно-черную ткань на рукаве пиджака, аккуратно завязала завязки и потащила в зал.

За каким чёртом директора понесло в министерство, — мучила мысль. Из-за меня? Или из-за взрыва гранаты, которую бросил какой-то отморозок в класс, когда я вёл урок?

Переступив порог зала, я вновь ощутил прилив тошноты от вида выставленного на постаменте гроба, почти в таком же виде, как я тогда увидел в своём кошмаре.

— До десяти — прощание родственников, близких, потом наша школа, — сообщила Таисия.

Да уж, мне только не хватало встретиться с родственниками. И я подумал, что из-за пацана, которого доставил в школу, не успел добраться до дома, принять душ, переодеться. Но как я объясню завучу, что приехал не из дома, а с ночного свидания?

Актовый зал заполняла давящая трауром атмосфера. И как это контрастировало с тем, что было здесь всего пару дней назад, когда шёл наш спектакль, царило безудержное веселье с зонгами, танцами, смехом и одобрительным свистом. И я лежал в бутафорском гробу, чтобы затем встать и станцевать с тремя красивыми девушками. А сейчас на сцене стоял настоящий гроб, словно вылепленный из моего кошмара. И в нём, в этом длинном узком ящике, отделанном бордовом крепом, лежала мёртвая женщина, в смерти которой была и моя вина, от этой мысли я не мог отделаться. Я медленно прошёл между рядами кресел, поднялся по ступенькам и встал вместе с Таисией. Около гроба сидела женщина, чем-то схожая с Витольдовной, но помоложе, в чёрном платье, волосы скрыты под платком из черных кружев. Лицо отрешённое, словно печаль ушла куда-то внутрь и заставила застыть в своём горе.

Я наблюдал, как на сцену поднимаются люди, одетые в нечто тёмное, неприметное, проходят мимо открытого гроба, со стоящей рядом крышкой. Кто-то наклоняется, прикасаясь к белому, как снег, лбу покойной. Выпрямляясь, проходит дальше и спускается с другой стороны. Тихое ритмичное шарканье. И представить не мог, что у Витольдовны было столько родственников, знакомых, близких. Группой прошли военные, пожилые, с тихим бряцаньем медалей и орденов на кителях. Один из них, высокий, сгорбленный, седой, как лунь старик долго стоял у гроба, вглядываясь в лицо, и по морщинистым, испещрённым синими жилками, щекам сползло несколько мутных слезинок. Он наклонился, поцеловал в лоб Витольдовну, и положил рядом букет ярко-алых гвоздик, их живые лепестки вспыхнули под светом софитов, словно огонь. Брутцер оставил нам театральные прожектора, и сейчас они стояли на стойках рядом с гробом, высвечивая лицо Витольдовны.