— Олег Николаевич, вот это прощальное слово, которое вам надо будет произнести. Арсений Валерьянович должен был это сказать, но его нет, придётся вам.

Взяв бумажку, залез в автобус, уселся у окошка, отдёрнул занавеску и прочитал текст. Не думал — не гадал, что придётся произносить над могилой женщины, которая хотела меня уничтожить, подобный панегирик. Это выглядело так лицемерно, так фальшиво, что тошнота подступила к горлу. Я задёрнул занавеску, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Немка, англичанка перешли совсем на театральный шёпот, который всегда раздражал меня.

Процессия двинулась, медленно выехала на улицу, затем на проспект и направилась к городскому кладбищу.

Там гроб вынесли, установили на стойки, рядом выставили массу венков: «От коллег», «От родственников», «От сестры и племянников» и все высыпавшиеся из автобусов, сгрудились плотной темной массой вокруг могилы. Мужчины с непокрытыми головами, женщины — в платках, шалях, или просто в вязанных шапочках.

Вначале прощальную речь произнёс тот старик, как оказалось — друг мужа Витольдовны. В основном вспоминал не завуча, а войну, своего друга. Потом вышла дама, полная, в выцветшем бывшем когда-то голубом пальто. Голова, укутанная в тонкий серый платок, тряслась, как у людей с болезнью Паркинсона, говорила о том, как Витольдовна совсем юной девушкой пришла в школу, и как тысячи ребят прошли через «ее чуткое сердце», как она видела в каждом личность, как ее уважали и побаивались, как она умела к каждому найти подход и раскрыть таланты. И все в том же духе.

Я стоял без шапки, морозный воздух обжигал лицо, ворошил волосы, пробирал ознобом. Чувствовал себя я отвратительно, больше всего мне хотелось развернуться и уйти с этого спектакля, но я знал — надо стойко выдержать все до конца.

И вот, наконец, когда все речи закончились, слово перешло ко мне. На мне скрестились десятки пар глаз, и я подошёл ближе, начал произносить речь, которую написали для директора.

«Дорогие родные, близкие, коллеги, ученики. Мы собрались, чтобы проводить в последний путь человека, чья жизнь стала частью истории нашей школы, нашего города, целой эпохи в образовании. Ратмира Витольдовна была не просто завучем в нашей школе. Она была совестью нашей школы, которой она отдала полвека беззаветного служения.»

Я говорил о том, что наша завуч «была хранительницей традиций и высокой планки качества, которая всегда отличала нашу школу, а для нас, учителей, Ратмира Витольдовна была и строгим наставником, и мудрой опорой.»

И закончил я эту пламенную и совершенно фальшивую речь совсем уже пафосными словами, которые произносят на похоронах известных людей: