Поэтому паники не было. Было, напротив, полное доверие к ситуации. Мне казалось, что эти прекрасные люди не сделают мне зла.
И вот я с кружкой в руках выхожу на улицу (в галерее не курили, а мне в ту пору без сигареты чашка утреннего кофе не мила была). Усаживаюсь на ступеньку, греюсь на солнышке, мимо какие-то невообразимые нарядные черные люди идут, пританцовывая. Осознаю наконец, что я в Нью-Йорке, в Сохо, что сбылись, блин, все мыслимые и немыслимые мечты половозрелого младенчества. Закуриваю. Делаю первый глоток кофе.
О господи!
Такой удивительной, безупречной, совершенной дряни мне не доводилось пробовать ни до, ни после. Растворимый кофе без кофеина был девственно гадок — вкусовым нюансам не оставалось места. Заменитель сахара лишь усугублял ситуацию, зато молочный порошок привносил в этот ад очаровательный оттенок зубной пасты.
Я знаю, то был привкус сбывшейся мечты. И не спорьте: за мое откровение дорого заплачено.
Кофе пришлось аккуратно вылить в канализационное отверстие. К счастью, гостеприимные хозяева, кажется, этого не видели. Они, думаю, огорчились бы.
Потом, после полудня, мне удалось найти в квартале от галереи итальянскую забегаловку, где давали вполне сносный эспрессо. Но это уже совсем другая история.
Эта книга посвящается совершенно незнакомым людям,
которые зачем-то пишут мне письма и задают вопросы.
Одни и те же.
Сколько ни талдычь человекам, что красить чужие контурные карты — трудотерапия для бестолочей, что по чужим следам дальше пивного ларька не забредешь, что с чужим компасом только сортир в чистом поле искать хорошо, — слушают внимательно, кивают, а потом снова спрашивают дурацкие свои вопросы.
Одни и те же.
Всегда одни и те же.
Ну, почти всегда.
Ну и ответ у меня всегда один и тот же, общеизвестный:
Ватсон, я знаю, где столько металлолома!
Ах, Ватсон…
Эта книга посвящается прекрасной цирюльнице Оле.
Главный хахаль ее убрел куда-то за три моря, предварительно разогнав прочих, второстепенных персонажей. В результате осталась моя Оля без мужика в доме и без царя в голове.
Было ей в таком биологическом статусе тяжко и смутно, о чем она сообщила мне буквально с порога. Мне бы призадуматься и сбежать, но отступать некуда: это у вас позади Москва, а у меня позади лишь Мировая Бездна, она же — жопа Мирового Змея, сырая, промозглая. Мне туда неохота: мне волхвы когда-то Смертной Соплей грозили, я с тех пор осторожничаю.
В общем, трудно Оле. А тем временем злодейка весна прижимает хладное, мокрое, почти непристойное дуло к нашим нежным затылкам. И от такой ее эротической шалости некоторым гражданам и гражданкам совсем невмоготу.