И словно по заказу, телефон Марты снова зазвонил. На экране вновь высветилось «Игнат». Она вздохнула и, с сосредоточенным взглядом поднесла телефон к уху:

— Да, я помню! Что-то ещё, кроме финансовой модели по Берсеневской? — она встала, отодвигая бокал, и жестом попрощалась с Нелли. — Через сорок минут вышлю тебе все расчёты. Нет, погоди, лучше сам заезжай в офис — обсудим детали. Там есть нюансы с налоговым вычетом, — Марта закончила говорить на выходе из кабинета Нелли, маска деловой женщины была надета безупречно, но в глазах оставалась тень. — Лофт ждать не будет, — констатировала она, поправляя прядь волос, и повернувшись, чтобы послать Нелли воздушный поцелуй.

— Удачи с цифрами, моя дорогая! Они, по крайней мере, складываются в прогнозируемый результат.

— До завтра! Чао!

Дверь закрылась. Нелли осталась одна в кабинете, где в воздухе всё ещё витал горьковатый аромат «Амаро» и несложившихся судеб. Она подошла к бабочке Урании, всё так же сиявшей под стеклом. — А мифы, — тихо произнесла она. — К сожалению, в балансе не отражаются.

…

Послеполуденные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ударяли в огромное зеркало на потолке и рассыпались по спальне золотистыми бликами, в которых танцевали пылинки. Воздух был густым и сладким, пропахшим уцелевшим на коже Ренато горьковатым шлейфом её «Катарсиса», смешавшимся с солёным запахом их тел. Он вёл ладонью по спине Полины, и под его пальцами её кожа оживала, как холст, на который ложится первый, решающий мазок. Это было не просто прикосновение — это было вопрошание. Каждый её вздох, каждый обрывок несказанного слова он впитывал, словно краску, стремясь слепить из их близости новую, невиданную доселе форму. Обычно такая сдержанная, Полина отдавалась этому хаосу с пугающей самоотдачей. Её «яд», её неприступность растворились, превратившись в чистую, обжигающую энергию. Она не просто принимала его, она встречала его, и в этом встречном движении было нечто большее, чем страсть. Скорее даже — узнавание на клеточном уровне и единое слияние.

Когда новая волна накатила, выгибая её спину, Полина не закричала, а засмеялась — тихим, освобождённым смехом, в котором пульсировали изумление и торжество. Этот смех, слившийся с его сдавленным стоном, и стал той высшей точкой, тем экстазом, что рождается из рухнувших между двумя душами стен.

Они замерли, сплетённые воедино на широкой кровати, слушая, как их сердца выстукивают один ритм. Ренато лежал на спине, его взгляд был прикован к отражению в потолочном зеркале, к их двум телам, ставшим одним целым на помятых простынях.