— Да, но после получения известия о гибели Низзи он сильно сдал. А во время заупокойной службы долго стоял в одной шинели нараспашку. Вероятно, тогда и простудился!

— Это, конечно, печально, но от такого не умирают!

— Это еще не все. Papa, как обычно, отказался принимать лекарства и лишь позволил себе немного больше отдыхать. Две недели он боролся с недугом и наконец ему стало лучше. Но не успели мы возблагодарить Господа…

Голос цесаревича сорвался, и он замолчал. Некоторое время мы не проронили ни слова, но потом он собрался с мыслями и продолжил.

— Понемногу все вошло в свою колею. Государь снова стал бывать на разводах гвардии, принимать доклады министров, а потом неожиданно для всех посетил заседание Государственного совета. Где и объявил о своем непременном решении после войны даровать свободу крепостным крестьянам. Сказал, что это станет лучшим памятником жертвенной смерти царского сына и вечной, благодарной памятью о нем в народе.

— Вот значит, как, — еле слышно пробормотал я. — Не забыл, значит, о своем обещании….

— А спустя пару дней ему внезапно стало хуже. Отец слег и с того часа больше не поднимался.

— Так ты подозреваешь…

— Почти уверен, — решительно кивнул в ответ цесаревич, после чего страдальчески посмотрел мне в лицо и прошептал. — Костя, мне страшно!

«И есть отчего, — подумал я про себя, но вслух сказал совсем другое».

— Не бойся. Я уже здесь. Вместе мы со всем справимся. У тебя есть мысли, кто бы это мог быть?

— Да кто угодно…

— Ладно, разберемся.

— Иногда мне кажется, что Господь ополчился на своих помазанников, — откинулся на спинку жесткого дивана Александр.

Поначалу я не обратил внимания на его слова, но потом в моей голове как будто щелкнуло, и я внимательно посмотрел на брата.

— Кто еще?

— Ах да, ты же ничего не знаешь… утром пришла телеграмма о безвременной кончине султана Абдул-Меджида. Он нам, как и всему христианскому миру, конечно, враг, но все же…

— Твою ж, через три бушприта, мать! — выдал я замысловатую фразу, постепенно постигая, что именно произошло у нас всех на глазах.

— Вот уж не думал, что тебя так тронет его кончина, — с интересом посмотрел на меня брат, кажется, впервые улыбнувшийся после нашей встречи.

— Да плевал я на него и всю Османскую династию, хотя парень он был, действительно, неплохой. Но вот то, что в ответ на предложение мира ему устроили апоплексический удар табакеркой…

— Ты думаешь, его убили?

— Нет, блин. Кебабом подавился!

— Погоди-ка, а о каком предложении мира ты толкуешь?

— О том, Саша, которое было в письме, которое я передал отцу. Мы лично встречались с Абдул-Меджидом, и он сам сказал мне, что желает покончить с этой войной. Стой, ты что, об этом ничего не знаешь?