Она аккуратно сложила письмо, засунула его в щель между досками пола (там лежали и другие - все письма леди Хартфорд за последние полгода) и начала одеваться.

Одевание было ритуалом, почти медитацией. Корсет - туго, но не до обморока, она давно научилась регулировать. Юбки - три слоя, чтобы не мерзнуть в этом промозглом городе. Платье - темно-синее, шерстяное, единственное, которое еще выглядело прилично. Она приколола к воротнику брошь - маленькую, с жемчужиной, последний подарок матери, умершей, когда Софи было двенадцать. Жемчужина была искусственной, но она не говорила об этом никому.

Волосы. Она уложила их в простой узел - не по моде, но аккуратно. Несколько прядей выбились, и она не стала их убирать. Это придавало ей вид небрежный, почти дерзкий. Пусть думают, что она так и хотела.

Она посмотрела в маленькое зеркало в треснутой раме. Из зеркала на нее смотрело лицо, которое когда-то называли одним из красивейших в Лондоне. Тонкие черты, высокие скулы, губы, которые умели улыбаться, но разучились. Глаза - серо-голубые, как зимнее море. Она не видела в них красоты. Она видела усталость и пустоту.

- Ты еще жива, Софи, - сказала она себе. - Это уже победа.

Она взяла ридикюль - потертый, но кожаный, - проверила, что внутри: носовой платок, несколько монет, ключ от комнаты, маленький перочинный нож (на всякий случай) и затертый листок бумаги с адресом Канцлерского суда. Сегодня у нее была встреча с сэром Уильямом Барри, ее адвокатом. Он вел ее дело о разводе и теперь вел дело о возвращении хотя бы части приданого. Она не питала иллюзий.

Она спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть. Хозяйка, миссис Тэтчер, была женщиной с характером и любила напоминать, что «леди с сомнительной репутацией» должна платить вперед за две недели. Софи платила. И не поднимала глаз, когда миссис Тэтчер бросала вслед: «Опять в суд? Не надоело?»

На улице было холодно. Апрель в Лондоне - это не весна, а издевательство: сыро, ветрено, небо как грязное одеяло. София подняла воротник и зашагала к Грейт-Куин-стрит, где находилась контора сэра Уильяма. Она шла быстро, опустив голову, избегая взглядов. Лондон кипел вокруг: экипажи грохотали по булыжнику, торговки кричали о рыбе и яблоках, джентльмены в цилиндрах проходили мимо, не замечая ее. Она была невидимкой. И это было хорошо. Быть видимой - опасно. Увидят - узнают, узнают - плюнут, плюнут - выгонят.

Она свернула на Холборн, и здесь ее шаг замедлился. Она проходила мимо здания, где когда-то жила ее бабушка. Теперь там была табачная лавка. Софи остановилась на секунду, прижала руку к груди, туда, где под платьем висел на цепочке маленький крестик - англиканский, но она носила его как память о единственном человеке, который ее любил. Бабушка умерла, когда Софи было восемнадцать, через два года после того, как ее выдали замуж. «Ты будешь герцогиней, - сказала бабушка в последний раз. - Но помни: титул - это клетка. А ключ всегда в твоих руках». Софи тогда не поняла. Теперь поняла. Ключ был, но замок заржавел.