- Нет, - сказала она. - Никого.

Она встала. Сэр Уильям тоже поднялся, протянул руку, но она не взяла. Вместо этого она посмотрела ему в глаза:

- Я найду способ. Я всегда находила.

Она вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Она шла, не разбирая дороги, и думала. Думала о том, что в двадцать шесть лет она - нищая, одинокая, презираемая, и скоро, возможно, еще и заключенная. Вспомнила, как в шестнадцать лет, перед свадьбой с герцогом, она стояла у окна в отцовском доме и смотрела на сад. Тогда она думала: «Хуже уже не будет». Как же она ошибалась.

Она свернула на Стрэнд и внезапно остановилась. Прямо перед ней стояла карета с гербом - она не разбирала гербы, но что-то в этом гербе показалось знакомым. Из кареты выходил мужчина. Высокий, широкоплечий, в темно-синем сюртуке отличного сукна. Он обернулся, и Софи увидела его лицо.

Сердце пропустило удар.

Нет. Не может быть.

Русые волосы, чуть тронутые сединой на висках. Крупные черты, высокие скулы, нос с легкой горбинкой. И глаза - темно-карие, почти черные, глубоко посаженные. Она узнала бы эти глаза из тысячи. Она помнила их шестнадцатилетней девочкой, когда стояла у колонны на балу у леди Харрингтон в 1806 году.

Он был тогда молод, почти мальчик, с лицом без морщин, с легкой небрежной улыбкой. Младший секретарь русского посольства, князь Дмитрий Горчаков - она тогда узнала его имя от подруги, которая была вхожа в русский круг. Он танцевал с другими, смеялся с другими, не замечал ее. Но она запомнила каждый его жест: как он поправлял мундир, как он наклонял голову, слушая собеседника, как он смотрел куда-то вдаль, и ей казалось, что он видит то, чего не видят другие.

Она влюбилась тогда. По-настоящему, впервые и, как оказалось, навсегда. Она хранила этот образ все десять лет: сквозь брак с тираном, сквозь побои и унижения, сквозь развод и изгнание. Он был ее тайным якорем, ее «а что если бы?». Если бы он заметил ее тогда. Если бы подошел. Если бы…

Теперь он стоял в двух шагах от нее. Повзрослевший, с сединой, с более жесткими чертами, с приметой военной выправки. Он смотрел прямо на нее, и София поняла, что он ее не узнает.

Конечно, не узнает. Почему он должен был запомнить девочку у колонны, одну из многих?

Он кивнул ей - вежливо, как незнакомке - и пошел в сторону. Софи осталась стоять, как вкопанная, чувствуя, как внутри нее что-то сжимается и одновременно - странно, нелепо - расцветает. Она не видела его десять лет. Она думала, что забыла. Она не забыла.

Она стояла на Стрэнде, под холодным апрельским ветром, и смотрела вслед русскому князю, который шел, чуть прихрамывая, и не оборачивался.