— Благодарю за высокое доверие, товарищ Сталин, — ответил я, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал ровно и твердо. — Это огромная честь для меня. Я приложу все силы, чтобы его оправдать.

— Харашо, — сказал он, давая понять, что этот вопрос для него решен. Но я не обманывался. Если и сейчас не удастся попасть хотя бы в списки кандидатов, то нового предложения уже не будет. — А как ваши собственные дела, таварищ Брэжнев? Как живете?

Я на мгновение растерялся. После грозы, только что пронесшейся над головами наркомов, этот бытовой, почти отеческий вопрос казался каким-то… неуместным.

— Спасибо, товарищ Сталин. Все хорошо. Работаю.

Он поднял на меня глаза, и в их желтоватых глубинах не было и следа недавнего гнева. Лишь холодное, внимательное любопытство.

— Я нэ о работе. Где вы живете? В «Лоскутной», кажется?

— Так точно, товарищ Сталин. В Пятом доме Советов — бывшей гостинице «Лоскутная» на Тверской.

Сталин хмыкнул, выпустив облако ароматного дыма.

— Гостиница… Это проходной двор. Так нэ годится. Там ходит кто попало, охрана условная. Это непорядок. Вы слишком ценный специалист, чтобы рисковать головой. Тем более, вы человек, практически, сэмейный…

Я молчал, не понимая, к чему он клонит. Сталин отложил трубку и оперся руками о стол, слегка подавшись вперед.

— Вам нужно переехать. В Дом Советов, где живут наши ответственные работники. Обратитесь в Управление делами ЦК, к товарищу Самсонову.

Он сделал короткую паузу, давая мне время осознать вес сказанного.

— Скажете, что это мое личное поручение. Пусть подберет вам что-то подходящее. И с охраной, и с условиями. Идите, таварищ Брэжнев.

Поблагодарив его, я вышел из кабинета, ощущая на спине его тяжелый взгляд, выделивший меня из всей серой массы аппаратчиков. Такое расположение — очевидный признак того, что мои акции растут. И, одновременно, предлагая новую жилплощадь, меня как бы ставят на особый учет, перемещая в золотую клетку, где проще не только охранять, но и наблюдать.

Я вышел из Кремля и остановился на брусчатке, подставив лицо резкому мартовскому ветру. Он был сырым, пахнущим талым снегом и далекой весной, и этот запах свободного пространства разительно контрастировал с удушающей атмосферой кабинета. Но ветер не мог остудить мой внутренний жар. Меня буквально трясло от возбуждения. Шутка ли — кандидат в члены ЦК! Это, на минуточку, пропуск в святая святых, в тот узкий круг, где не обсуждают решения, а принимают их.

Но слова Сталина, как бы просто они ни звучали, были лишь постановкой задачи. Теперь мне предстояло самостоятельно найти ее решение. Везет тому, кто сам везет. Процедура избрания в ЦК была грандиозным спектаклем, срежиссированным в кремлевских коридорах. Тысячеголовая, но неорганизованная масса делегатов, что съедется со всего Союза, в идеале, должна лишь аплодировать и голосовать. Им вручат аккуратно отпечатанные бюллетени с фамилиями, предварительно утвержденными в недрах аппарата ЦК и Оргбюро. Теоретически любой мог вычеркнуть неугодного кандидата. Но пойти против списка, утвержденного «наверху», решались немногие. Даже при тайном голосовании.