Еще в Харькове, наблюдая за разработкой первых советских портативных радиостанций, наша исследовательская группа пришла к выводу, что существующие вакуумные радиолампы непригодны для военной техники. Крупные, тяжелые, хрупкие, они к тому же плохо работали на высоких частотах. Когда-нибудь эти проблемы решатся с помощью полупроводниковых диодов, но пока это слишком сложная технология. К счастью, выход имелся: у традиционных ламп были заметные резервы для модернизации.А мне задолго до СВО довелось познакомиться с рацией Р-123, построенной именно на такой элементной базе. И вот — первые образцы готовы. Теперь в лабораториях Московского радиозавода их должны довести до серии. А параллельно — завод готовился к их массовому производству. Именно об этом я и хотел поговорить с Мельниковым. Новые цеха должны были строиться в первоочередном порядке и на «высшем уровне» — работа в них будет вестисьневиданной ранее культурой производства.
Наконец, быстро чмокнув супругу, я выскочил на улицу — в солнечное апрельское утро. У подъезда Дома на набережной уже ждала тёмно-синяя «ГАЗ-А» — копия Форда модели 32-го года — из гаража ЦК. Водитель в кожаной фуражке вытянулся, и даже открыл дверцу.
В салоне пахло смесью бензина, пыли и клеёнки. Я сел на жёсткое заднее сиденье, обтянутое грубой серо-коричневой тканью. Машина тронулась, мелко подпрыгивая на московской, дореволюционной еще, брусчатке — асфальтированных улиц в Москве практически не было — и в салоне всё сразу зазвенело: стекло в дверце, пружины сиденья, металлические детали. Я откинулся назад, но жёсткая спинка не давала расслабиться. Дребезг железа и скрип ткани накладывались на мои мысли, превращаясь в назойливый аккомпанемент. При каждом толчке подвеска скрипела, а длинный рычаг передач и непривычно тонкий руль мелко дрожали.
За мутным стеклом проносились серые фасады домов. Я смотрел на них, но думал о другом — о предстоящем разговоре.
Сталинские слова, прозвучавшие в завершении нашей встречи, словно гул далёкого колокола зазвучали в памяти, когда машина поворачивала к проходной Московского радиозавода. «Я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены ЦК…» — этот намёк был равносилен приказу. В конце следующего года грядет очередной, XVII съезд, и к этому времени у меня все должно быть в ажуре. А кое-что может пойти не так!
Нет, конечно, одобрение Сталина — это прям весомо. Это приговор, высеченный в граните. Но я на сегодняшний день слишком хорошо знаю механику власти, чтобы успокаиваться. В этой системе одного благословения мало: каждый кандидат должен пройти через бюрократический лабиринт, где на каждом повороте сидит свой привратник. Орграспредбюро составляет «шахматку», Оргбюро утверждает списки, а Секретариат их визирует. И первым в цепочке стоял Ежов — мелкая, цепкая, злопамятная сволочь. Его перо — острее ножа: достаточно одного мазка, и кандидат исчезает, как будто его и не существовало. А у нас с ним отношения — прямо скажем, так себе. Мягко говоря, холодные.И я совсем не удивлюсь, если Ежов найдет способ затормозить всё на уровне согласований: спрятать «в стол», задержать, сделать «техническую ошибку». И потом уже не докажешь, что это умысел, а не обычная канцелярская случайность.