Я обвел написанное рамкой.

— Второе. Корпусное звено. Орудия для прорыва. Здесь действуем по тому же принципу. Нам нужна мощная, дальнобойная 122-миллиметровая пушка и 152-миллиметровая гаубица-пушка. И снова, товарищи конструкторы, — я провел на доске соединительную линию, — задача создать их на едином, унифицированном тяжелом лафете. Снова «дуплекс». Думаю, за это должны взяться ленинградские товарищи.

Маханов немедленно взял задание на карандаш.

— Третье. Артиллерия Резерва Главного Командования. Наш тяжелый кулак для взлома особо мощных укреплений. Здесь номенклатура остается прежней, но требует коренной модернизации. Это 152-миллиметровая пушка большой мощности Бр-2, 203-миллиметровая тяжелая гаубица Б-4 и 280-миллиметровая мортира. «Большой триплекс» нужно довести до ума, товарищи. Этим займется товарищ Иванов, конструктор завода имени Калинина, который одновременно назначается начальником Центрального артиллерийского конструкторского бюро.

Я сделал паузу, давая всем осмыслить масштаб перемен.

— И, наконец, четвертое. Зенитная артиллерия. Здесь мы полностью отказываемся от порочной идеи универсальности. Нам нужна эшелонированная система. Первый эшелон, защита войск на марше и на передовой — это массовые, скорострельные автоматические пушки. Предлагаю принять калибры 25 и 37 миллиметров. Второй, объектовый эшелон, для защиты городов и важных объектов, — это мощная 85-миллиметровая зенитная пушка с высокой досягаемостью по высоте. Задача крайне срочная и важная. Предлагаю заявить эскизные проекты, которые будут рассмотрены в ЦАКБ. Кто покажет наиболее перспективный проект, тот и займется разработкой. При необходимости — будем приобретать лицензии. На этом все!

Когда я закончил, на доске была начертана стройная, логичная и сбалансированная система, где каждое орудие имело свою четкую тактическую нишу, а унификация и дуплексы связывали все это в единый производственный комплекс.

— Предлагаю принять данную номенклатуру за основу для разработки всех дальнейших планов по перевооружению Красной Армии, — сказал я, кладя мел на полку.

Возражений не последовало. Даже Тухачевский молчал, глядя на доску с мрачным, отсутствующим видом. Он понимал, что на его глазах только что родилась и была утверждена система, в которой его идеям больше не было места.

А когда военные и конструкторы расходились, я подошел к Уборевичу.

— Иероним Петрович, не помните меня?

Тот благожелательно посмотрел на меня сквозь стекла круглых очков.

— Ну как же, прекрасно помню! Вы награждались за подрыв бронепоезда, так?