– Как странно получается, Беатриче, – говорил он мне, взяв на диван. Хозяйка мне не разрешала туда забираться, но ему было все равно. – Живешь с человеком двадцать пять лет и даже не представляешь себе, что вы как единое целое, пока смерть у тебя его не забирает. А теперь понимаешь: мы всегда рано или поздно потеряем то, что любим. И всегда неожиданно. Я никогда не думал, что наша совместная жизнь была праздником, который не может длиться вечно. Турфирмой своей дурацкой занимался, а нужно было ценить каждый миг Ее присутствия. Где сейчас все? Про турфирму вообще не вспоминаю, а про Нее не могу забыть. Нет не Ее – нет части меня. Если бы только можно было Ее вернуть, я бы каждый Ее день делал праздником.
– И я, и я, – хотела сказать ему я, тыкалась носом в руку и думала о Хозяйке.
От долгого сидения дома я растолстела и все больше спала на своей подстилке. Мне снились сны, вот мы идем с Хозяйкой по пляжу в Хэмптонс, красное солнце заходит в океан на слюдяном небе, легкий ветер развивает светлые волосы Хозяйки и сдувает песок с дюн, а Хозяйка смеется и зовет своим мелодичным голосом «Беа, на ручки!», я бегу к ней как ошалевшая и, подбежав, понимаю, что это совсем не Хозяйка, а черная женщина из аэропорта, и тогда мне на глаза набрасывается эта знакомая пелена и пронзительная боль, и я начинаю выть и выть, и прихожу в себя только у Хозяина на руках.
– Что же ты, Беа? – говорит Хозяин, поглаживая меня. – Все чаще и чаще в последнее время…
«Отстань от меня, – хочу сказать ему, – и только Хозяйке позволено меня так называть», но он не понимает.
Закончилась сухая, в общем-то, осень и наступила зима. На реке встал лед, сверху, с балкона было видно, как вода сначала подернулась еле заметной паутиной у противоположного берега, потом паутина превратилась в тонкие кружева, отливающие розовым на закатном солнце, а на следующее утро река уже была во льду, льдины у берега были похожи на плохо подобранные куски паззла, осталась только проталина посередине, по которой ходили редкие теплоходы. Вечерами отражение света фонарей на гладком льду было похоже на пламя гигантских плывущих свечей. Мы выходили в магазин, и я носилась по свежевыпавшему снежку, пыталась зарыться в него, пробовала его на вкус, с прошлой зимы я уже и забыла, как он выглядит. Хозяин смотрел на меня и мне как-то даже показалось, что он улыбается.
– Как будто и не было ничего, Беатриче, – прошептал он глухо. – И Она дома нас ждет.
Я стала замечать, что у него начали дрожать руки и он дольше, чем обычно, снимал мне поводок. Его взгляд делался все более и более тусклым, а походка шаркающей как у старика. Я слышала, что в дворе за его спиной говорили: чокнутый он, бедняга, с собакой своей чокнутой. Если раньше он звонил по поводу работы или друзьям, то пару последних недель он вообще перестал отвечать на звонки, и они очень быстро прекратились. Единственный человек, с которым он был другим, из такого еще недавнего прошлого, была Дочка. Они говорили по видеосвязи каждую неделю в одно и то же время, он надевал чистую рубашку, рассказывал ей истории из жизни, шутил, расспрашивал, как у нее дела, брал меня на руки и показывал ей, а мне не нравилось у него на руках. Еще они планировали, когда мы с ним приедем в Америку, ведь несмотря на карантин, в Америку пускают… «В Америку, – говорил он, когда разговор заканчивался. – Она не знает, Танюша, что у нас денег с тобой на два месяца осталось, и что будет дальше, я понятия не имею».