Я удивленно посмотрела на него, будто что-то щелкнуло.

– Ох, прости, Беатриче, – смутился он. – Про Нее подумал и вырвалось.

Новый год мы встречали в пустой квартире, из которой начали пропадать любимые Хозяйкины картины и кое-какая мебель. Елки не было, да и черт с ней, я никогда не любила, когда иголки впиваются в лапы.

– Может ты меня еще полюбишь, Беа? – говорил мне Хозяин и чесал мне брюшко на диване. – Мы же с тобой друзья, правда? Знаешь, как радостно ощущать под своей рукой биение чужого сердца, пусть даже собачьего, теплоту собачьей шерстки, когда уже больше ничего нет… Была у меня жена, теперь пусть будет хоть собака.

Я позволила ему себя дочесать, лизнула, потом зарычала и куснула.

– Почему же так любовь устроена, что чем больше любишь собаку, тем больше она огрызается, – сказал он, посмотрел на сочившуюся кровь и спустил меня на пол.

В новогодний вечер он много выпил и заснул, не дожидаясь боя курантов, забыв про гречку, которую варил мне на плите. Я первая учуяла, что что-то горит, залаяла, но он не проснулся, я залаяла громче, тоже нет, тогда я подошла и куснула его за свисающую с дивана руку, он вскочил, заорал: «Ты что, спятила, идиотка!», потом, словно сомневаясь, сказал: «Мы горим, что ли?», потом они долго с наполовину проснувшимся Леонидом тушили пожар, заливали все водой, а Хозяин тушить толком и не мог, ему приходилось в одной руке нести меня, а я все вырывалась и лаяла. Наконец они потушили, но гарью пахло нестерпимо.

– Вон, – негромко сказал Леонид. – Алкотня! Чтобы завтра вас здесь не было.

– Но позвольте, у меня же еще две недели оплачены? – сказал Хозяин как-то автоматически, словно сам не верил в то, что это может что-то изменить.

– Вон, я сказал, – отчеканил Леонид (он был бывший военный, что ли?). – Тут ремонта на миллион, а он мне про две недели. Сука.

– Но ведь завтра Новый год? Куда мы пойдем – все закрыто?

– Не моя проблема, – отвечал Леонид. – Скажи еще спасибо, что харю твою не начистил, пьянь! Ключи! – и протянул руку.

Хозяин вытащил ключи и положил в руку Леонида.

На следующий день мы ушли.

Я помню, как поздним утром мы пересекали двор, думая, что никогда сюда больше не вернемся. Я шла вначале тяжело, с непривычки от долгого сидения дома переваливаясь на негнущихся лапах. Потом все пришло в норму, и я побежала быстрее. За ночь выпал снег, на чистой пороше отпечатывались следы: мои маленькие и частые, и Хозяина – покрупнее и пореже. Он вез за собой чемодан на колесиках, а сверху поставил мою сумку. Было очень тихо и безлюдно, в молочной тишине падали запоздалые снежинки, поскрипывал снег под ногами Хозяина и колесики чемодана. Я радовалась, ловила снежинки языком, зарывалась в мягкий и пушистый свежий снег и ела его. «Глупенькая Беатриче», – говорил Хозяин, но не мешал. Немного лишь раздражала свалявшаяся шерсть: Хозяин уже давно перестал ее расчесывать.