Наконец, нам удалось выбраться из самой гущи. Мы оказались на углу улицы, тяжело дыша и приходя в себя. Мой пиджак был помят, шляпа чудом осталась на голове, а галстук сбился в сторону.

Девушка отпустила мою руку и оперлась о стену. Ее лицо было бледным, но ужас в глазах сменился облегчением.

— Спасибо, — прошептала она, поправляя сбившийся берет. — Я так испугалась!

— Все в порядке, — я попытался улыбнуться, хотя мое собственное сердце все еще бешено колотилось. — Главное, что мы выбрались.

— Тебе нужно умыться, — сказал я, снова аккуратно придерживая её за локоть, пока мы лавировали между брошенными транспарантами и патрульными машинами. — В паре кварталов отсюда есть приличное кафе. Там можно привести себя в порядок, прежде чем ты решишь снова штурмовать баррикады.

Девушка шмыгнула носом, поправила растерзанную сумочку и посмотрела на меня тем самым «двойным взглядом», от которого по коже пробежал легкий мороз. Один глаз — холодный серый металл, другой — с яркой янтарной искрой, словно в него попал осколок солнца.

— Спасибо. Ты прав, в таком виде меня не пустят даже в отдел некрологов, не то что в редакцию, — голос у неё оказался низким, с той самой породистой хрипотцой. — Я Эстер. Эстер Херст.

Я едва не споткнулся о бордюр. Фамилия Херстов в Вашингтоне весила примерно столько же, сколько все слитки золота в Форт-Ноксе. Старая кровь, владельцы огромной медиаимперии, включая журнал Эсквайер в котором я работал. Встретить Эстер в гуще демонстрации «слонов» было всё равно что увидеть королеву Англии в очереди за хот-догами.

— Кит Миллер, — представился я, слегка приподнимая шляпу. — Позволь угадать: ты решили начать карьеру с самых низов, чтобы никто не обвинил тебя в кумовстве?

— Стажер в «Вашингтон Пост», — она слабо улыбнулась, доставая косметичку. — Мой первый самостоятельный репортаж. Отец в ярости, дед грозится лишить наследства, а редактор сказал, что если я не принесу «мяса», то до конца года буду писать о выставках тыкв в Вирджинии.

— Ну, сегодня «мяса» было в избытке, — хмыкнул я, толкая дверь небольшого кафе с вывеской «Кофе и пончики». — Будет о чем написать, Эстер. Главное — не забудь упомянуть героического незнакомца, который спас будущее американской журналистики от разъяренных «слонов».

Внутри пахло жареными зернами, ванилью и спокойствием — разительный контраст с тем адом, что бурлил в паре улиц отсюда. Мы заняли столик в глубине. Эстер, извинившись, схватила свою сумочку и скрылась в направлении дамской комнаты, оставив меня наедине с заказом: два черных кофе и порция яблочного пирога. Надеюсь, все поможет хоть как-то унять дрожь в коленях после давки.