— Пи-пи! — невинно кричу я, изображая самого безобидного малыша.

И следом за мной Ксюня радостно выкрикивает:

— Пи-и!

Мама вздыхает и, махнув рукой, достаёт из тумбочки подгузники. А я, едва сдерживая внутренний триумф, улыбаюсь про себя. Отвлекающий манёвр сработал идеально.

Мама встаёт с места, качает головой и,с удивлением произносит:

— Даже вместе писаете?

Вообще, я до сих пор не понимаю, кто мне Ксюня. Сестра? Наверное. Но однажды я услышал, как служанка, проходя мимо, бросила будто бы мне:

— Суженая-то ваша подрастает, княжич.

Я тогда задумался. Слово «суженая» зацепилось где-то в памяти, но смысл его ускользал. Я точно слышал его раньше… или нет? Может, это просто синоним двоюродной сестры? Типа «кузины» у франков.

Я не стал уточнять у служанки по понятным причинам, да и неважно это сейчас.

На следующий день пузырьки мне надоели. Вот честно, сколько можно? В который раз я смотрю, как очередная цель разлетается на мыльные брызги.

Хочу что-то большое разрывать! Игрушки! Да, вот бы взрывать игрушки!

Или рвать.

Но, увы, мои руки пока слабые. Игрушки не поддаются. Даже когда я собираю всю свою волю, они остаются целыми, с невозмутимыми рожами. Плюшевые зайцы и мишки выглядят слишком довольными своей непробиваемостью.

Приходится снова возвращаться к этим надоедливым пузырькам. Единственная радость в том, что артефакт работает сам. Служанки каждый день наливают туда воду с мылом, и он продолжает производить пузырьки без остановки.

Я хмуро гляжу на переливающиеся поверхности пузырей. Они уже взрываются по пятеро сразу. Это прогресс, конечно, но радости не приносит. Всё равно хочется большего.

А вот Ксюню все устраивает, похоже. Она до сих пор продолжает играть с тем самым зайцем, которого я ей кинул.

— Кая… кая… — лепечет она своим тоненьким голоском.

Но внезапно её голос прерывается. Звук хриплый, будто в горле что-то застряло. Её лицо стремительно краснеет, глаза расширяются. Она хватается за горло, её рот широко распахивается, но звуки больше не выходят. Ни одной гласной!

Я на мгновение застываю, как будто кто-то ударил меня по голове. Что происходит? Ксюня, ты чего? Почему красная?

Но тут же отбрасываю оцепенение и бросаюсь к ней. Ползу изо всех сил, цепляясь за ковролин, толкая руками вперёд своё тело.

Добравшись до Ксюни, я толкаю её плечо, трясу, пытаюсь привести в чувства.

— Кю! — кричу я, но она не реагирует.

Её глаза широко раскрываются от страха, в них плещется немая мольба. Личико застывает, на нём только боль.

Я не поддаюсь панике. В груди всё сжимается, дыхание сбивается. Я терпеть не могу плакать. Это слабость. Но сейчас мне всё равно.