— Тётя Зина тогда, перед пенсией, застала меня в туалете, — вспоминаю я вслух. — Я плакала

после первой нашей ночи. Думала, что сошла с ума. А она сказала: «Ты думаешь, я не видела?

Будь осторожна, милая. И если решила быть с ним — будь сильной. Потому что таких мужчин

просто так не удержишь».

Виталий поднимает бровь.

— Она тебе это сказала?

— Ага. И подарила Шприца. Сказала: «Нашла в процедурной, грелся на коробках из-под шприцев.

Назови Шприцем». Кот и правда любит играть с пустыми шприцами без игл — вся больница знает.

Шприц оказался ещё тем характером: кусается, спит на моей подушке и обожает, когда Виталий

говорит с ним низким голосом. Кот мурлычет.

За два года многое изменилось.

Я больше не младшая медсестра на испытательном сроке. Сдала экзамены, получила сертификат,

теперь работаю медсестрой в том же отделении, но уже полноправно. Тётя Зина ушла на пенсию,

и я заняла её пост. Теперь это я учу новеньких, как правильно заполнять карты и не бояться

Громова.

Мама звонит каждое воскресенье. Первые полгода она всё спрашивала, не обижает ли он меня.

«Только в постели, мам», — отвечала я. Она смеялась, качала головой и говорила: «Ну смотри,

дочка. Но если что — твоя пышная попа всегда найдёт другого». Потом она приехала

знакомиться. Виталий надел пиджак (впервые за пять лет, как он признался), накормил её своим

фирменным борщом (я даже не знала, что он умеет варить борщ). Мама уехала довольная и

сказала мне по секрету: «Страшноват, но рукастый. Хороший».

Виталий всё так же старший медбрат. Но теперь мы не прячемся. Алина Викторовна — та самая,

с которой я ревновала — оказалась нормальной женщиной. Она сразу поняла, что между нами, и

даже помогла нам. Когда мы подали рапорт о «прямом подчинении», она вызвала Виталия в

кабинет и сказала: «Громов, вы идиот. Вы что, хотите, чтобы вас уволили? Переведите её в

другую смену, и вопрос закроется». Он послушался.

Рапорт отклонили через три месяца — официально, потому что «прямое подчинение отсутствует».

Неофициально — всем плевать.

Мы иногда пьём с ней кофе в ординаторской и сплетничаем про врачей. Она говорит: «Лиза, ты

единственная, кто смог приручить этого мужчину». Я не говорю ей, что никакого «приручения»

не было. Мы просто подошли друг другу. Его жёсткость — к моей мягкости. Его приказы — к

моему желанию подчиняться.

На работе он такой же. Холодный. Требовательный. «Никонова, живо!» — и я бегу. Никто не

знает, что ночью я зову его Виталиком и он варит мне какао, когда мне грустно.

А грустно мне бывает редко.

Потому что мы живём вместе. В этой самой квартире, где когда-то он приказал мне раздеться.