виску словно кто-то ударил молотом, когда я попыталась прикоснуться к нему. Нос щипало и саднило. Ужин пропускать было нельзя, поэтому я достала рис, который приготовила утром, залила его водой и кое-как поела. Застывшие зерна долго не хотели размокать. Я упрямо жевала их, отчего головная боль только усилилась. Раздосадованная своей глупостью, я не сдержалась: «Какая я жалкая! Зачем было так торопиться?» Слова имеют власть, поэтому после сказанного я показалась себе еще более никчемной. Не в силах стоять прямо, я оперлась о стол, кое-как убрала посуду и приборы, не помыв их, и залезла под одеяло. Еще десять минут назад оно было теплым от моего тела, а теперь уже остыло. Меня начало колотить — зуб на зуб не попадал. Слова «до костей пробирает» и «ломит кости» вдруг обрели буквальный смысл. Подумав, что нельзя засыпать, чувствуя такой холод, я с трудом поднялась, открыла шкаф и достала еще одно одеяло. В таком состоянии завтра утром я не смогу выйти из дома. Ничего не поделаешь, придется еще один день пролежать. Мысль о том, что мне снова предстоит провести целые сутки вот так, наполнила страхом. Из носа вырывался горячий воздух — то ли от жара, то ли от нарастающего гнева. Стоило дать себе слабину, как остановиться было уже невозможно. Одиночество стало почти осязаемым, и я расплакалась. Вот оно как, оказывается: боль тела и боль души — совсем разные вещи. Душа похожа на плотину: она терпит физическую боль сколько может, но когда уровень поднимается выше предела, не выдерживает и отпускает. Наверное, слезы в таком случае — это кристаллизовавшаяся боль, выплеснувшаяся в ходе борьбы между телом и душой. В полудреме мои мысли то формировались, то рассыпались. Долгое время я плавала где-то между сном и явью и, кажется, все-таки задремала. Я проспала десять часов. За окном к закату клонилась луна. Я моргнула. Накануне каждое движение глаз отзывалось болью, но теперь я ее почти не чувствовала. Рулон туалетной бумаги, которым я ночью вытирала слезы, каким-то образом оказался под матрасом и размотался. Наматывая его обратно, я снова ясно осознала: все это я должна делать сама. И возможно, в этой реальности — где никто не может мне помочь — тоже есть своя форма свободы. У свободы, оказывается, так много значений. Ходить в одиночестве, тосковать в одиночестве, целую ночь болеть в одиночестве — это тоже свобода. С трудом оторвав себя от кровати, я подошла к камину и села перед ним. К счастью, осталось несколько сухих поленьев. Я подожгла хворост и одно за другим стала