На стволах редких, искривлённых деревьев висели плоские грибы, похожие на старые кожаные книги; у некоторых страницы-шляпки шевелились, будто на ветру. В лужах копошились насекомые с панцирями, как у раков, и стрекотали так, что от вибрации дрожали стальные пряжки на сбруе. Несколько раз нам навстречу, не торопясь, выползали длинные, как лошади, и тонкие, как рука ребёнка, оранжевые слизни с пучками красных щупалец на концах. Они обнюхивали воздух и скрывались в оврагах.

А если это глисты такие? Я решительно настроился пить тут только неразбавленное вино, а даже вяленое мясо на всякий случай обжигать на костре.

Мир вокруг жил, но жил как-то неправильно — будто кто-то когда-то собрал его по чужим чертежам и забыл проверить, подходит ли он людям.

Мы нашли местечко на холме, окружённое валунами и лишённое растительности. Тем не менее камни давали защиту от ветра. Решили встать на ночёвку, хотя до вечера оставалось не меньше трёх часов.

Огонь развести оказалось сложнее, чем обычно. В Гибельных Землях дерево — не то что в Долине. Здесь оно или сырое до сердцевины и дымит едким, как порох, дымом, или твёрдое, как кость, и при ударе топора звенит, а не трещит. Слуги дважды возвращались с охапками чёрных, словно обугленных ветвей — те тлели, но не горели, и вонь стояла такая, что Волок чуть не блеванул прямо в кострище.

В конце концов Фарид нашёл обломок ствола с золотистыми прожилками, уверил, что он «вполне безопасен», и собственноручно расколол его заклинанием. Щепа горела тихо, почти без дыма, но в темноте тлела зеленоватым светом, от которого лица людей казались бледнее и злее, чем были.

Ночью лошади взвились: ржание и топот в темноте перекрывали ветер. Кто-то метнул заклинание в виде огненной змеи. Вспышка вырвала из мрака искажённую тварь, чьё тело разлетелось от жара, а остатки долго горели в темноте, оставив после себя жирные чёрные следы, словно были из резины.

Я долго лежал, глядя в угольно-чёрное небо, и думал, что надо было повернуть вчера. Это место дышало чем-то недобрым. Хорошо, что овса для лошадей ещё много.

Когда утром мы ели жёсткое сушёное мясо и запивали его вином, Дукат, сияя, развернул свежую шкуру панцирника. Она ещё пахла кровью.

Я смотрел на неё, слушал его очередной хвастливый пересказ и чувствовал, как во мне шевелится зависть — тихая, липкая. Может, оно и к лучшему, что не повернул назад? Может, ещё и я вернусь с трофеем, который будут показывать в залах Итвис?

— В седло, — сказал я. И мы пошли дальше вглубь.

Мы шли недолго. И вскоре охота перестала быть просто моей прихотью. Мы встали на след. На влажной земле в тени голых скал чётко отпечатались следы — человеческие и конские. Свежие, но уже припорошенные мусором из сухих травинок и спор. Шли плотной группой и, судя по глубине отпечатков, двигались налегке.