— Повторюсь. — шеф продолжил следовать в сторону кухни: — Мы практически ничем не отличаемся от вас. Ну, да… Мы кроты в мире людей. Но что с того? У кого-то нет зрения. А у кого-то… чувства вкуса!

Почему-то, Иван так задорно рассмеялся над собственной шуткой, что мы с Лилией тут же его поддержали.

— А мне вот интересно. Как ты определяешь готовность? Прожарку? Соль?

Шеф вновь остановился. На этот раз он повернулся с таким видом, словно я серьёзно обидел его. Только в моей голове взбрели слова с извинением, как он подошёл вплотную ко мне, словно хотел ударить, а затем тихо произнес:

— А ты как определяешь?

И вновь в зале повисла неловкая тишина.

— Ну…

— Нет-нет, Дерек! Давай только честно. Ты что, на прожарку мяса смотришь глазами?

— У меня термометр с щупом.

— Вот! — Шеф поднял ложку, как указку.

— Но мне в любом случае нужны глаза, чтобы следить за температурой.

— Нет-нет. Ты не понял. Посмотреть градусы за тебя может, кто угодно. К тому же, существует огромное количество термощупов с голосовым оповещением. Суть не в этом. Суть в том, что ты термометром работаешь, а не глазом смотришь. Глаз тебя обманет. Мясо снаружи коричневое, а внутри сырое. Но глаз всё равно скажет: «готово». Но это же неправда. А термометр не врёт. Звук не врёт. Запах не врёт. Когда стейк готов, он пахнет по-другому. Когда лук карамелизуется, он звучит тише, чем когда жарится. Когда хлеб испёкся, он звучит пусто, если по нему постучать. Я всю кухню слышу, как ты слышишь музыку. У меня там… — он махнул в сторону дверей с круглыми окошками: — … целый оркестр. И я дирижирую.

— Оркестр, который вы не видите. — тихо произнесла Лилия.

— А Бетховен свою «Девятую симфонию» слышал? — парировал Иван: — Он был глух как пень, когда её писал. И ничего! Написал так, что до сих пор слушаем. Зрение, слух — это всё инструменты. Можно играть и без одного из них. Просто играешь иначе.

Мы с Лилией замолчали. Я ощущал, как внутри моих железобетонных убеждений что-то поворачивается… Со скрипом, как заржавевшая дверь, которую годами не открывали.

Без дуэлей. Без блюд. Без высокопарных разговоров.

А просто из-за человека, которого я видел перед собой.

Несмотря на всю свою простоту, Иван был тем самым «сверхсложным и сверхтяжелым объектом», который переворачивал всё моё мировоззрение с ног на голову.

Все проблемы, с которыми я сталкивался ранее — теперь казались мне, чем-то эфемерным. Несущественным.

Кризис Эдика из-за его унизительного рабства у Амелии… Невозможность определить то, что понравится людям у Венчика… Попытка вывести из игры душу, прибегая к холодному расчёту и технологиям у Леона…