Несмотря на уверения Павла конфидентам, что сидеть до появления Губина с Урала на троне будет без резких движений и преждевременных указов — в случае с рассмотрением анонимных жалоб император иногда не мог сдержаться. Как ни старался. Несколько показательно наказанных чиновников отбыли в Сибирь, газетчики это начинание всемерно осветили.
Были и эксцессы, так одного кабатчика, славного безбожным разбавлением вина водою, во время дознания так ретиво расспрашивали, что он утонул в ведре с самолично разбавленным пойлом. Начали раздаваться первые взвизги либеральной общественности о самодуре и сатрапе Павле. Пока одиночные и робкие — прощупать реакцию административного аппарата.
Сам того не желая — Павел расшевелил гадюшник. Среди знати и чиновников поползли тревожные шепотки и пересуды. Ключ от ящика хранился у самого императора, а в последнее время, когда до его императорского высочества донесли сведения о том, что на близлежащих к Зимнему дворцу улицах появились мутные личности, препятствующие просителям — был вызван для приватной беседы Новиков.
В газетах появились объявления о том, что отныне прошение и жалобу императору можно отправить и по почте. Невзирая на сословие и вероисповедание. А солдатские патрули частым гребнем прошлись по территории, прилегающей к Зимнему дворцу, беспощадно разгоняя кучкующихся подозрительных личностей, прикладами и ногами, с формулировкой: «Больше трёх не собираться!»
Заметив недоумение генерала-фельдмаршала, Павел ухмыльнулся: «Перекрасить решил, а то желтый — как-то солнечно. Этак и потомки забудут про такое начинание и не солидно. А черный — самое то!» — и любовно постучал по боку ящика, отозвавшегося глухим «бум, бум, бум» в недрах. «А ведь полный почти, по звуку!» — обрадовался Павел. Засучил рукава, отпер ящик и вывалил содержимое на стол: «Утром разбирать с секретарями буду, чтоб икалось кой кому!»
Запер опустошенный ящик ключом, кликнул лакея, чтоб унесли и отвезли обратно в Зимний. Придя в благодушное расположения духа — велел принести вина. Посмотрев через бокал на собеседников, Павел угрожающе пообещал: «А я ведь не все указы что пишу — сжигаю, кое что в столе, давно назрело. Вот новостей дождусь и начну перерабатывать, в свете новых обстоятельств!» — И грохнул кулаком по подпрыгнувшему ломберному столику: «Рраспустились!»
Вздрогнул даже ко всему привычный Суворов, а у Нелидовой забегали глазки. Заметивший это Павел назидательно ей выговорил:
— Катенька, милый друг, по хорошему прошу, уйми своих многочисленных родственников! Полезли как только тебя камер-фрейлиной поставили! Милостей алчут, земли и душ крепостных! И этим своим, кои в Европах обретаются, шепни по сродственному — замучаются пыль глотать!