Я смотрю, как моя собственная кровь растекается по холодному мрамору Зимнего дворца.
Ей идёт этот цвет. Красный на белом всегда смотрелся благородно — жаль только, что сейчас это моя жизнь уходит в трещины между камнями. Металлический запах смешивается с дорогими духами сестры — той самой, что хохочет в объятиях мужчины, которого я называла мужем.
Я закрываю глаза.
Ад, — думаю я.
Вместо этого я просыпаюсь ровно на пять лет раньше.
Вкус цианида невозможно забыть. Он не обжигает — он ласкает. Горечь, смешанная со сладостью, как толчёный миндаль с мёдом, он скользит по языку, обещая тепло, прежде чем разодрать горло изнутри и задушить лёгкие медленной, уютной агонией.
В прошлой жизни это был мой последний ужин.
Подали его изящно — в фарфоровой чашке с золотым ободком, которую наследный принц Лоуренс Хартвуд собственноручно принял из рук лакея. Тот самый мужчина, за которого я проливала кровь (иногда свою, чаще чужую). Тот самый, кому я подарила трон, выложив его золотом из собственных жил.
Рядом с ним стояла моя младшая сестра Хелен и вытирала фальшивые слёзы с безупречно напудренного лица.
«Ты всегда была слишком амбициозной, Элеонора»,— прошептал Лоуренс, и его красивое лицо исказила гримаса, которую слепые назвали бы усмешкой, а зрячие — оскалом. Зрение уже плыло, но брезгливость я разглядела отчётливо.
«Хелен мягче. Она знает своё место. Тебе следовало знать своё».
Мои пальцы скользнули по мраморному полу, оставляя кровавые разводы.
Затем — тьма.
Я ждала ад. Честно говоря, я его заслужила. Но у вселенной, видимо, напрочь отсутствовал вкус к последовательности: вместо серы и пламени я вдохнула мягкий, тёплый воздух, пахнущий сушёной лавандой и старым деревом.
Я не открыла глаза.
Я распахнула их — резко, как нож, входящий в ножны. Золотой утренний свет сочился сквозь полупрозрачные шёлковые шторы моей детской спальни в поместье Ашворт. Те самые шторы, которые я собственноручно сожгла пять лет спустя после смерти матери — слишком много воспоминаний.
Они висели на месте. Целые.
Я села, хватая ртом воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды. Руки сами взлетели к горлу. Пальцы скользят по гладкой, живой коже — никаких следов ожогов, никакой въевшейся горечи цианида.
Я не горю. Я не задыхаюсь. Я дышу.
Сбросив одеяло, я босиком метнулась через комнату к высокому зеркалу в резной раме из тёмного дуба. Пол был холодным — таким холодным, что сводило пальцы ног, — но это был живой холод. Настоящий. Не тот ледяной мрамор, на котором я истекла кровью.
В зеркале на меня смотрела чужая женщина.