Нет. Не чужая. Забытая.
Двадцать лет. Элеонора Ашворт в возрасте, когда смерть казалась чем-то далёким, почти неприличным. На щеках румянец — живой, пусть и бледный от шока. Глаза ясные — слишком ясные, в них нет той усталой трещины, которая появилась после третьего года брака с Лоуренсом. Тёмные волосы падают на плечи густыми, тяжёлыми волнами, здоровыми и блестящими.
Я провела ладонью по лицу. Кожа отвечала теплом. Всё было живым.
На туалетном столике, на самом видном месте, лежало приглашение. Кремовый пергамент, нетронутый, пахнущий типографской краской и дорогим воском. Королевский герб Эвермур — золотой орёл с трезубцем — выдавливал на плотной бумаге свой приговор.
Я взяла его в руки. Пальцы не дрожали. Странно.
«Осеннее равноденствие. Большой бал. Зимний дворец».
Моё сердце пропустило удар, а потом забилось так часто, что заболели рёбра.
Я опустилась на бархатную банкетку, всё ещё сжимая приглашение. Пергамент хрустнул — слишком сильно сжала. Неважно.
Четырнадцатое сентября.
Я закрыла глаза на секунду, и перед ними встала та картина: фарфоровая чашка, улыбка Лоуренса, слёзы Хелен и моя кровь, медленно растекающаяся по мрамору.
Я открыла глаза.
Четырнадцатое сентября.
День королевского отбора. Тот самый день, когда в прошлый раз моя жизнь официально подошла к концу — задолго до того, как яд коснулся губ.
Теперь у меня есть второй шанс.
В прошлой жизни я надела потрясающее сапфировое платье.
Я танцевала с Лоуренсом, пленила его сердце острым умом и политической хваткой — и заполучила помолвку, которая в итоге привела к моему убийству. Хелен тогда выбрала бледно-розовое. Она рыдала в карете по дороге домой, потому что Лоуренс не удостоил её и взглядом.
Я чувствовала вину.
Глупая, тёплая, сестринская вина, которая заставила меня следующие пять лет защищать её, возвышать при дворе, открывать перед ней все двери — включая дверь в спальню моего мужа.
Я думала, что спасаю младшую сестру.
Я сама привела волка в своё стадо. А он смотрел на меня голодными глазами и ждал, когда упаду.
***
Тихий стук прервал мои мысли.
Дверь приоткрылась с мягким скрипом — тем самым, который я ненавидела в детстве и который сейчас заставил мою кожу покрыться мурашками. Она вошла, и мир сузился до одной фигуры.
Хелен.
— Нора, — проворковала она. Голос сочился той приторной невинностью, которую она отточила до совершенства, как клинок. — Ты проснулась? Портнихи уже здесь. Мадам Делакур привезла тот сапфировый шёлк, который ты заказывала.
Я уставилась на неё.
На эти широкие кукольные глаза — такие невинные, такие пустые. На нервное плетение пальцев, которое должно было изображать скромное нетерпение. В моей памяти они всё ещё краснели на фарфоровой чашке с ядом.