Я прочел название дважды, не шевеля губами. Орел-Мирный-4. Название места, где я никогда не был и куда при этом лежала дорога. Пока настолько далекая, что даже смешно было всерьез ее обдумывать. Пока.

Завершение письма было коротким.

Федор Семенович писал, что сам уже ничем мне больше не поможет. Что-то, что мог, он сделал при жизни — сохранил ключ, сохранил ячейку, сохранил то, что лежит сейчас под этим листком.

Последняя строка стояла чуть ниже основного текста, с отступом — как прощание на памятнике.

«Удачи, молодой господин».

Я просидел минуту с листком в руках.

«Молодой господин». Во всем письме он говорил со мной как старый знакомый с младшим — сухо, по делу, на «ты». А в последней строке, как слуга старого дома, поклонился тому, кем я был на самом деле.

Аккуратно сложил письмо по старым сгибам. Провел ребром ладони по каждой складке, чтобы лист лег ровно, без заломов. Открыл внутренний карман кителя, вложил в него письмо и застегнул.

Теперь дальше. Плоская коробочка. Внутри, на подушечке темного бархата, лежал кулон на тонкой, но плотной цепочке. С крупную монету по диаметру, но толще. Металл белый — серебряный или какой-то сплав, я в таких тонкостях не разбирался.

На лицевой стороне был выгравирован ясень.

Дерево стояло во весь кружок. Тяжелая раскидистая крона, длинный ровный ствол, мощные корни, уходящие за кромку гравировки, будто дереву не хватало места. Каждая веточка прорисована отдельно, каждый пучок листвы — не общим штрихом, а множеством мелких точек. Работа была настолько тонкой, что я невольно залюбовался.

Подержал его на ладони несколько секунд. Герб рода — сомнений не было.

Надевать его не стал, разумеется. Не здесь и не сейчас. Хотя в Вязьме вряд ли хоть кто-то знал про Ясеневых, все равно не стоило. Я закрыл коробочку, убрал также, во внутренний карман.

Наконец последнее.

Мешочек я взял обеими руками. Тяжелый. Заметно тяжелее, чем выглядел. Провел пальцами по боку, ощупал. Внутри что-то перекатывалось. На всякий случай активировал духовное зрение — ничего.

Развязал тесемку, и горловина разошлась. Я наклонил мешок, чтобы свет лампы упал в глубину. Оттуда что-то блеснуло. Высыпал содержимое на ладонь.

Первым выкатился небольшой, чуть теплый камушек с лесной орех размером. Серо-коричневый, со слабым внутренним свечением — таким, какое бывает у углей, которые уже не горят, но еще не остыли.

Я узнал его сразу. Такие Пудов принес мне в Шуйске, три штуки в обмен на сто тридцать семь тысяч. Низший камень Духа. Таких было около тридцати.

Были тут и камни потяжелее и побольше — с грецкий орех. Энергии в них было в несколько раз больше, а сама она была плотнее и гуще. Малые камни Духа. Пять.