почтмейстеру уничтожать все письма, адресованные на мое имя. Я отказался от всего света. — Есть у вас это письмо? Сохранили вы его? — Нет, зачем оно мне было? — Знали ли вы почерк Гоноры Дёдлей? — Конечно, почему вы это спрашиваете? — Она сама писала свое письмо, собственноручно? — Конечно, конечно, ее имя стояло внизу. — Но почерк разве не мог быть подделан? Не написала ли его Мара вместо Гоноры? — Мара написала письмо, — Мара? Боже мой, разве она тогда ними уехала? Мои сокровенные догадки были, значит, верны? Она для меня потеряна и в вечности? Живет она еще с ним? — Она с ним жила и, по всей вероятности, они еще вместе. В Париже живут супруги Уркварт. Жена должна быть Мара, потому что он любит ее. — Почему это она, я не понимаю. Разве Гонора умерла? — Она умерла вот уже шестнадцать лет. Женщина, которая отплыла вместе с Урквартом, ложно назвала себя Гонорой. Настоящая обладательница этого имени умерла, ее тело спрятано. Эдвин Уркварт убийца, а его жертвой была… Мне не было надобности продолжать. Он протянул ко мне руки и упал как подкошенный. Лицо его исказилось, его едва ли могла бы узнать родная мать. Сомнения не было: ему все стало ясно, и единственное, что я мог сделать, чтобы дать ему передохнуть, это молчать. Я ждал, не говоря ни слова, так тихо, как ждут у постели умирающего последнего его вздоха. Но жизнь, а не смерть была в сердце этого человека. — Убийство! — крик ужаса вырвался из его груди, и все его жизненные силы точно проснулись. — Убийство! — повторил он, поднимая голову. И, вскочивши на ноги, он в третий раз крикнул это страшное слово. Я взял его руку, чтобы успокоить его, но он оттолкнул меня и громко простонал: — Проклятое созданье, дух ада! А я на нее молился, простил ей, пятнадцать лет подряд я мечтал о ней в этом одиночестве, где я был близок к Богу. О Создатель всего доброго, как я осквернил Твою святыню! Как искупить мою бесплодно растраченную жизнь? Это был сон, сумасшествие, при виде которого ангелы на небесах из сострадания должны закрыть свои лица. Он повернулся ко мне, и я в первый раз прочел на его лице человеческое выражение. — Расскажите мне все! — попросил он. — Я расскажу, но это причинит вам много горя! — Этого больше не случится, — но благодарю вас за предупреждение. Он выказал столько твердости и силы воли, что я решился рассказать ему о прибытии новобрачных в вашу гостиницу, многоуважаемая госпожа Труакс, о ваших подозрениях, длившихся столько лет, и, наконец, о нашей ужасной находке в потайной камере. Он все это вынес,