охотно вернулась ко мне, и она это сделает. Она легкими шагами бродит в лесу, сияет мне в свете луны, улыбается в солнечных лучах. Так будет до тех пор, пока я… Громкое рыдание вырвалось из его груди. Он бросился на пол пещеры и закрыл лицо руками. Он забыл все на свете, даже то, что я пришел к нему и взывал ко мщению. В какую роковую ошибку он впал! Был момент, когда я колебался, следует ли мне вывести его из заблуждения. Он открыл мне свое сердце, дал мне заглянуть в глубину его, и мне казалось немыслимым отнять у него его последнюю поддержку. Возможно ли было показать ему Мару Лейтон в настоящем свете, сказать ему, что она жива, что Гонора Уркварт пала жертвой в то время, как женщина, о которой он тосковал, которую в своих видениях представлял себе просветленным духом, жила и наслаждалась плодами своего преступления? Ему, который в своем ослеплении оттолкнул от себя человечество, чтобы всецело отдаться дьявольскому созданию?.. Мои чувства обуревали меня; я так плохо скрывал свое волнение, что он заметил это. Он глядел на меня с возрастающим недоумением. — Почему вы смотрите на меня такими глазами? Я читаю в них не только сострадание к прошлому, но и страх за будущее. Объясните мне это. Что может еще грозить мне? Почему такой ужас на вашем лице? После того как Мара умерла… — Остановитесь! — крикнул я. Его лицо страшно побледнело. — Дайте мне раньше спросить вас, умерла ли Мара? — Умерла ли Мара? — хрипло повторил он. — Да, — отвечал я, избегая его взгляда. — Ее тела нигде не нашли. Вы не имеете никакого доказательства ее смерти. Ее прощальное письмо могло быть хитростью. Это не невозможно. Он, казалось, не слышал моих слов, смотрел на меня широко раскрытыми глазами, как заблудившийся ребенок. — Я… я… Я вас не понимаю, — бормотал он. — Мара жива? Вы это знаете? Вы пришли сюда для того, чтобы сказать мне это? — Говорите, говорите скорей! Я могу все вынести, я еще крепок, — он заикался и с мольбою смотрел на меня. — Жива ли еще Мара теперь я не знаю, — сказал я, — всяком случае, тогда она не утонула в реке. Это было бы в тысячу раз лучше, ибо она осталась жить только для того, чтобы сеять зло. И вы провели лучшие годы своей жизни, Марк Фельт, в мечтах об этой женщине! Глухой стон раздался в пещере. Я должен был торопиться, чтобы меня не покинули силы. — Вы говорили о письме, которое вам написала Гонора Уркварт, прежде чем она отплыла во Францию. Было это единственным ее письмом? Писала ли она вам еще? — Никогда! — он смотрел на меня почти гневно. — Я велел