действительно его женой. Мне с трудом удалось ему все растолковать; он не хотел понимать, не хотел верить. Лишь постепенно исчезали у него сомнения в правдивости моих уверений. Мне выпала на долю тяжкая обязанность. Я должна была предупредить его, какие последствия влечет за собой его привязанность к Гоноре, какой позор и какое горе могут его ожидать, если он останется верен своей любви. Только после прочтения моих записок и после того, как я ему все подробно разъяснила, понял он весь ужас своего положения. Глубокие складки легли у него на лбу, и лицо его выражало сильную внутреннюю борьбу. Нельзя было узнать гордого, жизнерадостного молодого человека. Его любовные грезы были разрушены в каких-нибудь полчаса. Он угрюмо молчал, и я не нарушала его раздумья, чтобы он мог измерить всю глубину своего несчастья прежде, чем решить, что повелевает ему сделать долг. Через час только он заговорил, очевидно, решившись на что-то. — Наш род всегда отличался гордостью, — сказал он, — с незапамятных времен мы высоко держим свое знамя. Я не могу запятнать славное имя де ла Рош-Гюйон позором этих злодеяний. Как бы я ни хотел дать жене моей имя и положение, которыми бы она гордилась, я должен довольствоваться тем, что предложу ей лишь свое верное сердце и плод трудов моих, увы! — неискусных рук. — Маркиз! — перебила я. Он не дал мне говорить: — Меня зовут Луи де Фонтэн. Отныне маркизом будет мой младший двоюродный брат. Я должен так поступить согласно старым заветам французской чести! Он говорил твердо и решительно и принес эту большую для человека его положения и воспитания жертву с такой простотой и достоинством, что я была поражена. — Так вы не отказываетесь от руки мисс Уркварт? Вы женитесь на ней, несмотря на то что ее родителей, быть может, ждет позорная смерть на плахе, которая покроет вечным позором их имя? Он отвечал прерывающимся голосом, но без колебания: — Ведь вы же говорите, что она невинна? Неужели она должна отвечать за преступление родителей? Неужели я отниму у нее последнюю опору? Если я останусь ей верен, она переживет, быть может, свое горе, свой позор; если же я оставлю ее на произвол судьбы, какую тяжелую ответственность я на себя возьму перед Богом. А главное, — прибавил он просто, — я не могу иначе поступить: я люблю ее! На это не требовалось ответа. Я ушла от него с чувством глубокого к нему уважения. Порученная моим заботам девушка, вероятно, нуждалась в ласке и утешении. Я тихо отворила дверь моей комнаты. XXV. Марк Фельт Гонора спала. Мне было