и я осталась непреклонна. — Вы в течение долгих лет торжествовали, нося имя вашей жертвы и пользуясь ее богатством вместе с ее недостойным мужем. День за днем, год за годом жили вы без тревоги и без стыда, но если Божий суд так долго медлил, то теперь он поспешит. Мучительные воспоминания привлекли вас сюда из далеких стран. Подозрения, которые вы во мне возбудили, обратились в уверенность. Чтобы открыть дверь потайной камеры, вы нажали пружину, которой даже я не знаю. Вы ищете прах Гоноры Уркварт; вот уже два месяца, как он отсюда вынесен, Мара Лейтон! При этом имени она поднялась. Шатаясь, точно вся пронизанная острою болью, но все-таки полная решимости и сильная, стояла она передо мной. Она вперила взор в дверь дубовой комнаты и прислушивалась. Мы услышали стук в дверь, выходящую вестибюль, и тихий зов: «Мама, мама!» Несчастная женщина задрожала всем телом. — Боже! Дитя мое, моя девочка! — вскрикнула она и, как бы умоляя о пощаде, упала к моим ногам. — Вы хотите ее убить? Она ничего не знает, ни о чем не подозревает, ее жизнь чиста и невинна. Я люблю ее, хотя она похожа на ту, которую я ненавидела и убила и имя которой она носит! Я не могла дать другого ей, сама не знаю почему! Из-за нее я приплыла сюда и проникла в ту ужасную могилу, где была схоронена наша жертва. Я хотела знать, открыта ли тайна, или я могу надеяться видеть нашу дочь счастливой. О, если вы способны на жалость, пощадите невинную душу и не обрекайте ее на бесчестье и позор. Если я должна умереть, я сделаю это, клянусь вам, но не отнимайте последней надежды у моего ребенка. Не открывайте моего преступления, не ради меня, но ради моей несчастной, невинной девочки. — Поздно! — сказала я. — Если бы я и согласилась молчать, то другие разыскивают вас. Ваш презренный сообщник уже знает, что пришел конец его торжеству. Совершенно уничтоженная, поплелась она из камеры в свою комнату и бросилась на постель. Я задернула занавески у кровати, старательно закрыла вход в потайную комнату. Дочь продолжала стучаться. Я открыла ей, и девушка вошла, сияющая счастьем. — О мама! — начала она. — Я не сдержала своего слова… Я прервала ее, отвела в сторону и сказала, что больной нужен покой, что нам лучше всего уйти ко мне. Она тревожно смотрела на мрачную кровать, где лежала ее мать, не подозревая, что это ложе было похоже теперь на могилу, где навсегда погребены покой, мир и надежда. Я хотела уже выйти вместе с ней, но из-за занавесок показалась рука. Только одна рука, но этот жест был выразительнее слов. —