Мы шли заливом на малом ходу. Вода стояла жёлто-серая, мутная от мелководья. Я стоял у борта и впервые в жизни смотрел на войну не с моря в море, а с моря на сушу.

Залив Талиенван лежал гладкий, мелкий, в дымке. По левому борту медленно разворачивался берег: рыжие, голые, складчатые сопки. Я видел их на старых фотографиях в книгах. Ходил по ним когда-то туристом, с фотоаппаратом, — в той, другой жизни, где эти сопки были просто рыжими холмами на краю чужого тихого моря. Теперь я шёл к ним не туристом. Тем, кто знает, где они станут могилами.

— Глубины тут собачьи, — проворчал командир «Бобра», глядя на лот. — Сядем — никто не снимет. Канонерке тут ещё куда ни шло, броненосцу — гроб. Оттого нас и шлют: где другому гроб, там мы работаем.

— А до перешейка дотянетесь?

— Носовой девятидюймовкой — дотянусь, если корректировщик будет толковый. — Он покосился на меня скорее с сомнением, чем с неприязнью. — Будете толковый, лейтенант?

— Постараюсь.

— Старайтесь. Тут стараться надо за двоих: за себя и за того пехотинца на сопке, которого ваш недолёт накроет вместо японца.

Я запомнил. Зимой я считал на воде: свои корабли, чужие транспорты, дистанции залпа. Теперь в счёт входила чужая спина в окопе — серая, согнутая над лопатой.

* * *

К перешейку мы подошли под вечер, и я увидел Наньшань.

Невысокая пологая сопка перегородила горло перешейка от залива до залива; «Бобр» тащился вдоль берега малым ходом, и она поворачивалась к нам то одним плечом, то другим. Ничего грозного в ней не было — бурый горб земли в закатном свете, каких на этом берегу сотни. Но для меня этот горб был лицом: знакомым лицом человека, которому скоро умирать, а он того не знает.

Закат лежал на склоне ровно и покойно, от воды тянуло тёплым илом — по всей кромке берега открывалась отливная полоса. На этой сопке через неполных две недели ляжет цвет третьяковского полка; я знал день, знал, что обход придёт по отливной полосе — по той воде, по которой мы сейчас шли. И держал язык за зубами, так что во рту от молчания было сухо, как перед боем.

И вот этот приморский фланг был теперь моим.

На сопке и под ней кипела работа — полк Третьякова зарывался в землю, и в трубу видно было свежие шрамы окопов на буром склоне, фигурки с лопатами, серые нитки брустверов, чёрные точки выставленных орудий. Ветер доносил с берега слабый стук и голоса — работу было слышно даже с воды. Наньшань укрепляли уже не первый день: те самые дни, что я отнял у Оку набегом, что подарила банка «Амура». Неделя, оплаченная «Стройным» и машинной вахтой Гаврюшки, лежала теперь вот здесь, на этом склоне, — в свежих окопах, в лишних рядах проволоки. Моя морская неделя, переведённая на язык лопаты и мешка с землёй.