«Бобр» стал на якорь в полумиле от берега, и я съехал на шлюпке к приморскому флангу позиции — представиться и сговориться, как будем работать. Встретил меня штабс-капитан Хвостов, ротный с левого, приморского участка, — немолодой, обветренный, с серым от усталости лицом. Под ногтями у него была земля — та, что въедается за неделю окопной работы и уже не отмывается. На мой морской мундир он поглядел без любопытства.

— Корректировщик, значит. Прислали-таки. — Руки он не подал: обе были заняты, в одной планшет, в другой недопитая кружка. — Ну, пойдёмте, покажу, по чему вам стрелять. Чтоб вы заодно по нас не выстрелили.

Он повёл меня ходом сообщения, согнувшись, и я согнулся следом — неловко, по-морски: впервые я шёл не по палубе, а по окопу, узкому, сырому, рыжему. Пахло развороченной глиной и человечьим жильём — дымом, мокрым сукном, хлебом. Окоп был свежий, бруствер ещё не сел, мешки с землёй лежали мокрые; на дне хода стояла тонкая ржавая вода со щепой, и глина чавкала под сапогами, не отпуская подошву. Хвостов показывал: вот левый фланг, вот под ним отливная полоса, вот сюда полезет японец в обход, когда начнётся. И просил одного — накрыть ему эту полосу с залива по его знаку: своих пушек на фланге мало, а та полоса — его погибель.

Я слушал и узнавал каждое его слово наперёд. Он говорил про обход по отливу как про опасение — мало ли что может статься. А я знал, что так и будет, в точности, через неполных две недели, и что по этой полосе придёт конец его роте, если флот не накроет вовремя. С адмиралами такое знание носилось легче; с окопным капитаном, у которого земля под ногтями и стынет чай в кружке, — никак.

— Накроем, — сказал я. — Дайте только наблюдателя с телефоном к самому урезу, чтоб корректировал, и условимся о сигналах. Полосу накроем.

— Дай-то бог. — Хвостов впервые поглядел на меня прямо, и в усталых глазах его не было ни сомнения, ни вызова — одна голая нужда. — Мне эту полосу, моряк, закрыть нечем, кроме твоего обещания. Так что уж постарайся. Очень тебя прошу.

Слово я давал второй раз за эту войну — и помнил, чем кончилось первое, на «Стройном»; оттого второе далось тяжелее первого.

Обратно к шлюпке он повёл меня тем же ходом сообщения, и по дороге я нагляделся на его роту. Солдаты копали молча, без надсады — той ровной мужицкой работой, какой роют не яму, а будущую свою позицию. Лопаты входили в глину с одинаковым сырым хрустом, раз за разом, по всему склону, и от бруствера пахло свежей землёй, как от вскопанной по весне гряды. Лица у всех были серые, обношенные, спокойные.