Кто-то приколачивал к брустверу доску, кто-то спал прямо в нише, подложив под голову скатку, кто-то варил в котелке над таганком — тянуло луком и дымом. Мешки, доски, котелки, проволока, серые спины — всё это лежало на буром склоне тонким, наспех слепленным слоем. Людей мало, а поле перед ними велико.

У самой шлюпки Хвостов придержал меня землистой рукой — тяжёлой и сухой, как доска.

— Ты, моряк, главное — наблюдателя пришли толкового, — сказал он тихо, чтоб не слыхали солдаты. — Не из храбрых дураков, а из тех, кто под огнём цифры не путает. От него тут будет зависеть больше, чем от меня со всей моей ротой: он мне с уреза глаза заменит. А без глаз я слепой, и рота слепая, и полоса эта нас и съест.

— Пришлю толкового, — сказал я. — А надо будет — сам сяду.

Он поглядел на меня, и в обветренном сером лице шевельнулось что-то вроде надежды; от этой надежды мне сделалось тяжелее, чем от давешней его нужды.

А за спиной у перешейка, за Наньшанем, в глубине залива, лежал Дальний.

Я повернул трубу — окуляр пришлось протереть рукавом — и долго смотрел на русский торговый порт, выстроенный с размахом: молы, краны, склады, угольные причалы, целый город при нём. Лучший порт на всём побережье; над причалами висела рабочая угольная дымка. И я знал — так же твёрдо, как про Наньшань, — что Цзиньчжоу падёт и Дальний достанется японцу, и достанется целым, и станет его главной перевалочной базой. Через эти молы и краны Оку и Ноги повезут под Артур пушки, снаряды, осадные мортиры — всё, чем потом полгода будут крушить наши форты. В моих книгах русские отошли, не разрушив порта, — бросили японцу готовую базу, как бросают накрытый стол.

Краны стояли в закатной дымке, молы ждали, угольные ямы были полны; город при порте зажигал первые огни — спокойные, домашние, не военные. И поверх знания во мне медленно складывалась одна мысль — ещё без слов, без формы; я её пока не трогал, давал отлежаться. Время ещё было.

* * *

Назад, к Артуру, «Бобр» шёл в темноте. Машина стучала ровно, по-стариковски, за бортом шла чёрная вода. Сухопутная война, ещё вчера далёкая, была теперь вот она — за кормой. Тёмная, пахнущая разрытой землёй и угольным дымом Дальнего.

Удержать Наньшань я не мог. Это решали резервы, которых не пошлют, и патроны, которых не достанет, — не я с одной носовой девятидюймовкой на неказистой канонерке. Но узкий приморский фланг Макаров отдал мне. И на этом фланге можно было сделать, чтобы за сопку заплатили дороже, чем заплатили в моих книгах. Накрыть Хвостову отливную полосу, когда подаст знак. Выиграть полку день. Может, два. Не больше — но и не меньше.