Я позволил Тени еще какое-то время понаблюдать за киногруппой, после чего выхватил бразды правления телом у него из-под носа. Развернулся и направился к зданию университета. Пора было делом заниматься.

На проходной сидел старый вахтер. Он сразу попросил меня предъявить или студенческий билет, или пропуск преподавателя. Так и сказал:

— А, ну-ка корочку покажь, мил человек.

Корочку то я ему показал, только совсем не ту, что он ожидал увидеть. Красная книжечка сотрудника милиции произвела волшебное впечатление. Старик вытянулся во фрунт, как новобранец, только честь мне не отдал и тут же выразил горячее согласие сотрудничать с властями. Я спросил его, где я могу найти преподавателя Веретенникова и услышал, что Христофор Евгеньевич сейчас у себя на кафедре сидят. Пары как раз кончились. Перерыв. Я узнал, как пройти на кафедру, вахтер мне объяснил, и я с ним попрощался.

Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.

— Слушаю вас внимательно, — сказал он.

Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.

— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.

— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.

— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.

Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:

— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.