И в эту ночь среди дня, вошли панцергренадеры вермахта, оставив за спиной спасительную броню танков. Танкисты видели как пожирает огонь машины их менее осторожных предшественников и опасались гранат и бутылок с зажигательной смесью. Но они подвели свою пехоту почти вплотную к окопам красных. Теперь оставался только последний рывок, просто взять мертвые окопы, добив защитников, если вдруг кто из них, по нелепой случайности, еще жив.
Канонада немецких дивизионных гаубиц наконец стихла вдали, уже за окопами русских, куда её перенесли отрезая возможное подкрепление.
До полузасыпанных, развороченных бомбами и снарядами, проутюженных гусеницами, русских окопов, оставались десятки шагов.
И тогда прозвучал первый крик. Древний клич, которым оглашали поля бесчисленных битв наши предки, медленно набирал силу, подхватываемый все новыми и новыми голосами.
— Ура! — услышали впереди себя немцы. Побледнели вскинувшие шмайсеры унтерофицеры, засуетились пулеметчики, заторопились примкнуть штыки бывалые. Немцы узнали этот звук. Эту примету близкой ярости и смерти.
Под черными стягами дыма, среди пламени и снега, среди холода и жара, среди свинцовой метели и огненного дождя, навстречу густым штурмовым колоннам из десятков солдат вермахта в белых маскхалатах, вышла редкая линия из черных от гари и грязи людей.
И в ужасную палитру войны полилась красная кровь.
Глава 8 Час за часом
В своих воспоминаниях о войне ветераны, именно те, кто стоял за лафетами орудия или держал в руках автомат, постоянно говорят о двух вещах — о лишениях и смерти. Даже когда они рассказывают веселую историю о том, как их старшина однажды приготовил шашлык из убитой лошади — это история о том, что даже такое сомнительное пиршество было праздником. Но если задуматься, заглянуть немного глубже, за их субъективное ощущение сосредоточенное на мучительной бытовой неустроенности с редкими вкраплениями приятных моментов, то можно увидеть в их воспоминаниях бесконечный, почти ежедневный, тяжелый труд. И почти такое же обыденное, постоянное, рутинное преодоление страха смерти.
Война это работа. Лишь изредка эта трудная и опасная работа разбавляется не мимолетными схватками, в которых трагедии больше чем смысла, а действительно тяжелыми боями, от результата которых зависит многое. И совсем редко, в изнурительной и смертельно опасной солдатской карьере, можно похвастаться участием в настоящей битве. Насколько возможны «битвы» для войны 20-го века. Сотни и тысячи военных единиц — батальоны, батареи, эскадрильи самолетов и роты танков — на физически необозримых для человеческого глаза полях боя. Да и сам человек, тут меньше чем единица. Меньше чем погрешность статистики. Десятки километров окопов, леса, поля, города — все это сминается, укрупняется, отдаляется, принимается в масштабе 1:5000, и вместе с каждой отдельной трагедией становящихся такими маленькими людей, и помещается на столы стоящие в штабах. Наносится на карты. Отмечается условными значками. И каждый такой значок, означающий боевое соединение или войсковую часть, а по сути означающий совокупность сотен и тысяч людей, двигаются по карте генералами, преследующими цели кратно большие чем отмеченная значком войсковая часть. И эти пешки жуткой шахматной партии, уже там, в тысячекратном приближении, когда видны лица людей, входят в соприкосновения с вражескими фигурами. И именно там и начинается битва. Титаническая битва рассыпанная на множество фрагментов. Части и соединения входят в соприкосновение с врагом, пытаются подставить сильную сторону, а ударить, в свою очередь, в слабое место. Угрюмый, некрасивый, рваный танец страдания и смерти, оставляющий после себя истерзанные тела и души.