— Позвольте, но это наука!

— В каком месте, Карл?

— Я не Карл, а Карп, — мужчина, с виду чистый городской сумасшедший, на самом деле являлся доцентом одного из столичных гуманитарных ВУЗов. Слыл неблагонадежным, потому был сюда допущен. — И постулаты научного коммунизма давно выведены.

— Теории мало, нужна практика.

— Как можно практиковаться с тем, чего быть не может? — Ринштейн ехидно уставился на доцента.

Мерзликин встрепенулся:

— Сможешь доказать?

— Да запросто! Человек любит потреблять, и меры он не знает. Нам не хватит ресурсов целой планеты, что прокормить подобное ненасытное существо, каким является человек.

— Вы, молодой человек, забываете о самоограничении!

— Дважды «Ха»!

Кудлатый и плечистый Марк откровенно усмехался над более субтильным Карпом. Два комика из «Камеди Клаб», так их едко обозвали попаданцы. Но как ни странно, их было интересно слушать. Потому что аргументы оба приводили предельно чумовые. Ракитин хмуро оглянулся на сидевшего невозмутимо на первом ряду Мерзликина. Это его епархия! Но Анатолий желал сполна насладиться зрелищем. Либерал против упертого оппортуниста!

— Человек обязан расти над собой и совершенствоваться. Иначе и добиться более высокого прогресса невозможно. Это и есть социальная эволюция!

— И как простите, вы намерены провернуть подобный фокус? Вы много видите вокруг себя сознательных граждан, что готовы поступиться собственным эго?

Карп покраснел:

— Я вижу! Пусть и мало, но число сознательных граждан с каждым годом растет.

— Мы не на собрании, дорогой Карл. Как только ты захочешь кого-то припахать на общественных началах, то тут же не найдешь никого. Спроси любого: откажется ли он от куска колбасы, когда сосед жрет её в три горла? Ответь честно.

Доцент замялся, затем в сердцах плюнул и ушел с кафедры. Среди сидевших в зале раздался шум, но никто не вышел дискутировать. Тема была больно скользкая, её обходили как партийные функционеры, так и представители творческих профессий. Потому что сказать обоим было нечего. Первые плотно сидели на привилегиях, имели двойное дно в сознании. Вторые просто упивались собственной значимостью и как люди чаще всего были дерьмо.

Над ухом раздался шепот Семена:

— Ты промолчишь? Тогда зачем мы здесь?

— Услышать правду.

Ракитин скривился, он было дернулся, но его крепко схватил Анатолий, который дал команду следующему оратору. В этот раз обсуждали проблему инвестиций и финансов СССР. Молодой очкарик ловко жонглировал цифрами, приводил неизвестные широкой публике факты.

— В экономике, структурированной «по-советски», потребительский сектор вообще не является экономически значимым. Изменения в личном потреблении влияют на экономику в ограниченном объеме. Отчаянная борьба за создание оборонного комплекса в 30-е годы, Вторая мировая война, необходимость преодолевать послевоенную разруху и гонка вооружений закрепили текущую ситуацию. К тем же результатам вела и необходимость форсировано повышать уровень жизни населения в 50 — 70-е годы. В этом наша главная особенность: мы имеем экономику, способную производить объем потребительской продукции, эквивалентный одной денежной массе. И при этом сумма производств, инфраструктуры и системы социального обеспечения требует другой, более значительной денежной массы. Причем вторая многократно превышает первую. Эдакое двойное дно. Раздвоение денег в советской экономике на взаимно неконвертируемые части означает фактическое уничтожение денег как всеобщего эквивалента. Безналичные деньги в подобной системе служат главным образом средством учета. По существу, это не деньги, а счетные единицы, с помощью которых происходит распределение материальных фондов.