целый мир, можно сказать, передо мной открылся. Воровать и жить. И вся жизнь из одного веселья и удальства! Из тюрьмы Полуляхов вышел с массой знакомств, со знанием воровского дела, и с этих пор его жизнь пошла одним и тем же порядком: после удачной кражи он шел в позорный дом, кутил, в него влюблялась там какая-нибудь девица, и он становился ее «котом». Ему она отдавала каждую копейку, для него просила, воровала деньги. Потом девица надоедала Полуляхову, он опять шел на «хорошую кражу», прокучивал награбленное в другом учреждении, увлекал другую девицу. При этом надо заметить, что Полуляхов почти ничего не пьет. – Так мне эта жизнь нравилась. Кругом все гуляет, веселится, и сам ни о чем не думаешь. Словно в угаре ходишь! Они пьют, а ты пьянеешь. Эта угорелая жизнь время от времени прерывалась высидками «по подозрению в краже». – А убивать, Полуляхов, раньше не случалось? – Один раз, нечаянно. Ночью было. На краже попался. Гнались за мною. Все отстали, а один какой-то дворник не отстает. Я через ров, он через ров, я через плетень, он через плетень. «Врешь, – кричит, – не уйдешь!» Зло меня взяло. Этакая сволочь! Ведь не украдено – чего же еще? Нет, непременно засадить ему человека нужно. Подпустил я его поближе, револьвер со мной был, я без него ни шагу, – обернулся, выстрелил. Он руками замахал и брякнулся… Потом в газете прочел, что убит неизвестным злоумышленником дворник такой-то. Тут только имя его узнал. Ни он меня не знал, ни я его. А он меня в тюрьму усадить хотел, а я его жизни лишил. И хоть бы из-за интереса оба делали. А то так! Чудно устроен свет! Здорово живешь, друг за другом гоняются, здорово живешь – друг дружку убивают! Чисто волки бешеные! Эта «волчья жизнь» надоела Полуляхову. – Достать двадцать пять тысяч да и зажить как следует. Торговлю открыть. По торговле я соскучился. – Да ведь поймали бы, Полуляхов. – Зачем поймать? По чужому паспорту, в чужом городе в лучшем виде прожить можно. Разве мало такого народа в России живет? Нам в тюрьмах это лучше известно! – Почему же именно двадцать пять тысяч? – Так уж решил: двадцать пять тысяч. Эти породистые, расовые «настоящие» преступники удивительные «самовнушители». Им почему-то представится фантастическая цифра, например двадцать пять тысяч, и они живут, загипнотизированные этой цифрой. Попадается им сумма меньшая. – Нет! Мне нужно, чтоб поправиться, двадцать пять тысяч. Они живут и действуют под влиянием одной только этой бредовой идеи. Ради нее не остановятся ни перед чем. – Случалось, Полуляхов,