Еще раз перечитав рапорт Васильчикова и послание Серегина, а также пересмотрев карточки-дагерротипы, император позвонил в колокольчик, и, как только на звук явился дежурный лакей, распорядился доставить к нему гонца из Севастополя на предмет уточняющих расспросов. И вот корнет снова навытяжку стоит в царском кабинете, но ничего нового добавить не может. Его рассказ как очевидца полностью совпадает с рапортом Васильчикова и посланием самого Серегина. Только вот об Артанском князе корнет говорит восторженно почти взахлеб, как о самонаилучшем командире, хотя сам под его командованием не служил. Парадокс, однако. Впрочем, по словам курьера, такая же, казалось бы, беспричинная эйфория охватила почти весь Севастополь. В церквах служат благодарственные молебны, а люди на улицах поздравляют друг друга с будущей победой, хотя победы еще и не видать. Брюзжат только немногочисленные пессимисты, но на них никто не обращает внимания. В английских и французских войсках, напротив, царит уныние, будто их уже разбили и теперь русское вторжение угрожает уже Лондону и Парижу.

Император еще немного расспросил корнета о его путешествии на воздушном корабле, но информация была на удивление скудна. Вошел через грузовой люк вместе с конем в трюм штурмоноца в Севастополе, через некоторое, совсем небольшое, время вышел на киевское шоссе между Гатчиной и Санкт-Петербургом. Внутри все сделано не как у людей, а из металла. Все острое, холодное, глядишь порежешься. Летательный корабль снаружи при лунном свете видел вполне хорошо. Весь из блестящего металла и острый как волчий зуб. Летает не как птица, маша крыльями, а сам по себе. Да и крыльев-то у него никаких и нет. Поднялся в воздух, будто всплыл, развернулся — фюить, и улетел, только его и видели!

Подивившись такому рассказу, Александр Николаевич опять отправил гонца прочь, только задумываться на этот раз он уже не стал. Император, ничуть не скрываясь, считал себя посредственностью и понимал, что у него просто не хватит ума решить вопрос во всем его многообразии. Россия находится в полной политической изоляции — и вдруг, откуда ни возьмись, у нее появляется союзник, способный решить все проблемы. Но кто скажет, так ли оно на самом деле, и не поддастся ли Александр Николаевич на грандиозный обман, выставляя себя на посмешище? А может, наоборот, в случае отказа упустит единственную возможность достойно выйти из тяжелейшей ситуации? Поэтому император взял со стола прямоугольник блестящего беленого картона и собственноручно начертал на нем несколько слов по-французски, после чего, вложив листок в конвертик, запечатал его своей личной печатью и позвонил в колокольчик.