Я в эту секунду — впервые за три дня — заплакала по-нормальному.

С рыданиями. С трясущимися плечами. С тем громким, некрасивым, человеческим плачем, которым я в последний раз плакала в двенадцать лет, когда мой парень в школе сказал моей подруге, что я страшная.

Папа держал меня.

Мама стояла рядом. Папа очень аккуратно жестом показал ей —не сейчас . Мама поняла. Мама ушла поставить чай.

Антон стоял у двери. Не зная, что делать. У моего брата в его жизни не было опыта с плачущими женщинами в его собственной семье. Антон, я подозревала, в эту минуту мысленно листал свои опции — все они ему казались неудачными.

Я отстранилась от папы.

Я очень тихо сказала:

— Папа. Я у вас сегодня поживу. Пару дней. Можно?

— Полинушка. Здесь твой дом. Можно — это про не свой. У нас нет такого вопроса.

— Папа.

— Да?

— Артём. Он. Он мне.

— Полинушка, не сейчас. Я знаю, что-то случилось. Я не знаю, что. Я не буду спрашивать. Иди наверх. Я к тебе приду через десять минут с маминым пирогом и с одним коньяком. Мы с тобой посидим. Молча или с разговором — как ты решишь.

Я кивнула и пошла наверх.

* * *

В субботу утром папа повёл меня в свой кабинет.

Папин кабинет — это особое место. В него папа приглашает только тех, у кого с ним серьёзный разговор. У нас в нашей семье в этом кабинете за всю мою жизнь побывало человек двадцать — родственники, друзья, иногда я и Антон, и однажды — Артём.

Папа закрыл дверь.

Папа сел за свой стол.

Папа открыл одну из своих бутылок коньяка — ту, которую он держит для очень серьёзных разговоров.

Налил себе. Налил мне.

— Полинушка.

— Да, пап.

— Расскажи. Своими словами. Что.

Я рассказала.

По пунктам. Без жалости к себе. Без эмоций. Так, как я в понедельник рассказывала Еве — почти без моего голоса.

Папа слушал.

Папа очень внимательно отпил свой коньяк.

После моей последней фразы, тишины секунд десять, папа сказал своим ровным голосом:

— Полинушка.

— Что.

— У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты его любишь?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я в эту минуту очень сильно хотела соврать. Я хотела сказать «просто симпатия». Я хотела сказать «как друга». Я хотела папе показать, что я — твёрдая взрослая женщина, которая в течение трёх дней закрыла одну плохую главу своей жизни.

Я папе не соврала.

Я никогда папе не врала. Я и в эту субботу не начала.

— Люблю, пап.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Полинушка, я не радуюсь. Я констатирую. Если ты его любишь — у меня к нему другой подход. Если бы ты его не любила — я бы тебя сейчас спросил, нужны ли тебе мои юристы. Раз ты его любишь — я тебя спрошу другое.

— Что.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?