Я в эту секунду понимал, что моя маленькая мать в халате, с нерасчёсанными волосами, у её кухонного стола, в субботу в девять часов утра — только что сказала вслух то, что я сам себе четыре дня не мог сказать.

— Я ушёл, мам.

— Я знаю, сынок.

— Мам. Я не хотел.

— Твой отец тоже не хотел.

* * *

Я замер.

Мы с матерью за двадцать лет про отца говорили коротко и редко. У нас в семейном словаре была одна формулировка: «твой отец ушёл, потому что испугался». Эта формулировка появилась у нас, когда мне было примерно четырнадцать — мать тогда мне это сказала, я тогда это услышал, мы тогда оба согласились никогда не возвращаться к деталям.

У меня в голове на протяжении двадцати лет была одна картинка отца. Слабый мужчина. Не выдержал болезни бабушки. Не выдержал моей серьёзной мамы. Не выдержал нашей маленькой и требовательной семьи. Ушёл.

Это была простая, удобная, понятная история.

Мать в эту секунду на своей кухне начала её ломать.

Она долго молчала. Она смотрела не на меня — в чашку. Потом сказала:

— Я тебе одну вещь не рассказывала. Двадцать лет. Я думала, тебе её не надо.

Я кивнул.

Мать поправила очки. Она это делает, когда тянет время.

— Я в восемьдесят девятом защитила диссертацию. По теории чисел. У меня руководитель был — Левин, Борис Аронович, он меня с третьего курса вёл. Я тебе про это не говорила, ты был маленький.

— Мам, я знаю, что ты учёный. Ты в школе…

— Я в школе сейчас. А тогда я была в институте. Это разные вещи, Тёма. — Она помолчала. — Я в день защиты надела синее платье. Я его три года до этого не надевала, оно мне было мало. А в тот день — налезло, я похудела от нервов. Я это запомнила. Глупость, а запомнила.

Я молчал.

— Я пришла домой после защиты. Мы с отцом выпили. И я ему сказала — между делом, я не придавала значения — что Левин предлагает мне докторскую. Что года через два я её, скорее всего, потяну.

— И?

Мать поставила чашку.

— А он мне сказал… — Она запнулась. Подняла глаза, опустила. — Он сказал, что я уже больше его зарабатываю. Что у него на работе уже спрашивают, кем у него жена. Что ему неловко. — Она помолчала. — Он не кричал. Он не злился. Он сидел вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорил мне это так, как говорят про погоду. И в конце сказал — я слово в слово помню — «Лен, ну ты же понимаешь».

Я смотрел на мать.

Долго.

— Что «понимаешь»?

— Ничего, Тёма. Это и есть самое страшное. Не угроза. Не скандал. Просто «ну ты же понимаешь». А я понимала.

— И ты не защитила.

— Я через три месяца ушла из института. Перевелась в школу. Восьмые-девятые классы. Левин мне год звонил, потом перестал.