Амулет «Дубовый Щит». Полная, стопроцентная копия первого. Разница была лишь в том, что на его создание ушло три секунды, а не долгие часы кропотливого труда.

Восторг ударил в голову, как крепкое вино. Эйфория творчества, помноженная на могущество системы. Разум затуманила жажда, жажда созидания, жажда власти над этим новым, чудесным механизмом.

Я снова сунул «щупальце» сознания в инвентарь. Щепы было ещё много! Мысли неслись вскачь, опережая друг друга. Я снова выбрал рецепт, снова загрузил в него щепу. «Создать!»

Второй амулет возник в воздухе так же легко, как и первый. Я отложил его в сторону, в специально созданный мысленный «сейф», и принялся за третий. Четвёртый. Я делал их один за другим, как на конвейере. Пятый. Готов.

Я отшатнулся, мысленно окидывая взглядом свой «урожай». Пять амулетов. Целых пять магических артефактов! Теперь хватит на весь отряд. На Эдварна, на Лиора, на Брэнна, на Кэрвина… И для Рагварта. Да, обязательно для Рагварта!

Именно в этот момент я почувствовал первый укол. Слабый, словно крошечная игла, воткнутая прямо в мозг. Восторг мгновенно испарился, сменившись лёгким недоумением. В глазах помутнело. Пространство навыка, такое чёткое и ясное секунду назад, поплыло, заколебалось. Зелёный свет стал резким, режущим глаза.

Что-то было не так. Что-то было очень не так. Я попытался выйти из пространства навыка, прервать сеанс, но не смог. Моё сознание будто застряло, приклеилось к этому месту силы. А потом… потом меня отбросило.

Не физически, конечно. Но ментально — да. Словно гигантская невидимая рука швырнула моё «я» прочь от центра творения. Я ощутил жуткую, выворачивающую наизнанку пустоту. Внутри всё стало ледяным, мёртвым, выжженным. Это была не усталость. Это было истощение. Истощение самой сути, той самой «Живой энергии», о которой говорила система.

И тут из слота моего топора, который я держал в руках даже в этом пространстве, вырвался крошечный золотистый лучик. Он дрожал, пульсировал, и из него материализовался Мимио.

Мой живой помощник выглядел ужасно. Его обычно яркое, весёлое тельце было тусклым, почти серым. Его листики-ручки дрожали. Он не прыгал и не крутился, как обычно, а тяжело «выполз» на ладонь моей мысленной проекции и, задыхаясь, уселся там, съёжившись.

И тогда он заговорил. Не своим обычным весёлым «Ми-ми-ми!», а на странном, ломаном, но на удивление понятном языке, сотканном из шелеста листьев, скрипа веток и чистых, печальных нот.

«Хватит… — его голосок был слабым, прерывистым. — Мне больно…»

Он поднял на меня свои «глазки»-светлячки, и в них было столько боли и упрёка, что мне стало физически плохо.