Мы стояли и смотрели, как горит дом. Как рушатся балки, как обваливается крыша, погребая под собой ужас, который едва успел родиться. Запах гари и смерти въедался в одежду, в волосы, в лёгкие. Это был запах нового мира. Мира, в котором стены города больше не были гарантией безопасности.

Возвращение домой было молчаливым. Мы шли, не глядя по сторонам, и каждый шаг отдавался в душе тяжёлым, глухим эхом. Вид горящего дома и слова капитана висели в воздухе между нами, густые и невысказанные.

Переступив порог нашего собственного ветхого жилища, я поставил принесенное к стене. Орн молча прошёл к столу, сел и уставился в пустоту. Его руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали.

— Он прав. — наконец произнёс старик, не глядя на меня. — Борвиг прав. И Горст прав. Стены не помогут. Если зараза уже пробралась внутрь… — он сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся. — То нам конец.

В его голосе звучала та самая беспросветность, против которой я готов был бороться всеми силами.

— Нет. — сказал я твёрдо, заставляя себя выпрямиться. — Не конец. Это значит, что нам нужно бороться. Сделать эту крепость неприступной не только снаружи, но и изнутри.

Я подошёл к нашей криво стоящей двери и ткнул в неё пальцем.

— Начнем с этого.

Мои слова, похоже, вывели его из ступора. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах снова мелькнул тот самый огонёк — огонёк мастера, видящего перед собой конкретную задачу.

— Ладно. — кряхтя, поднялся он.

Работа закипела. Мы начали с двери, отодвинув ее в сторону. Орн, порывшись в мешке, принесенным с рынка, нашёл пару пластин и необходимые материалы. Пока он укреплял петли и врезал новую защёлку, я занялся косяком. Старое дерево было трухлявым, его пришлось вырубать долотом и заменять свежими, плотно подогнанными вставками. Я забивал гвозди с ожесточённой яростью, с силой, которой раньше в моих руках не было. Каждый удар обухом топора был вызовом тому ужасу, что притаился снаружи.

Потом принялись за стены. Щели, дыры, сквозные трещины — всё это нужно было заделать. Мы замесили густую замазку из смолы, золы и мелких опилок. Я засовывал в щели паклю, тряпьё, всё, что могло служить изоляцией, а Орн сверху тщательно замазывал всё смоляной пастой. Работа была грязной, кропотливой, пахла жжёным и хвойным, но она была реальной. Осязаемой. Каждый заделанный просвет был маленькой победой.

Я лазил по приставной лестнице, подправляя прогнившие доски на крыше, пока Орн внизу подавал инструменты и давал советы, почерпнутые из многолетнего опыта. Это был не полноценный ремонт крыши, а лишь его жалкое подобие, но начало было положено. Мы почти не разговаривали, общаясь краткими фразами и жестами. Но в этом молчаливом сотрудничестве была странная сила. Мы были не просто жильцами одного дома — мы были командой, экипажем, заделывающим пробоины на тонущем корабле.