Итак, Руссо писал, что отношение к смерти в деревне проще, здоровее и естественнее (запомним это слово), ибо крестьянам чаще нужно с ней встречаться, нежели горожанам. Именно это здоровое и естественное отношение к смерти и утратил изнеженный город. Там у него вообще очень интересная связка выходит: город утратил естественное отношение ко всему — к жизни, смерти, деторождению. Потому-то все и плохо. Сам Руссо в этом смысле был полностью человеком критикуемого им испорченного города — здорового и нормального в его биографии мы можем найти, увы, немного.
И эта фантазия о благой естественности, существующая в оппозиции к порокам города, окончательно загрунтовала холст. Но уточним, что это именно фантазия о благой естественности, которая была в данном случае серьезной логической ошибкой или, как модно сейчас говорить, когнитивным искажением. Порокам цивилизованного города, которые описаны вполне четко и детально (иначе бы современники просто не поверили такой книге), противопоставлена картина идеальной деревни (которую современники в глаза не видели, по этой причине им можно было рассказать почти все что угодно). То есть реальное сравнивалось с идеальным, что решительно противопоказано.
Скажем и то, что не один Русо там кистью махал, втирая грунт — естественность — в холст. Не меньше, а возможно, что и больше, потрудился Вольтер со своим романом «Простодушный». Его сюжет состоит в том, что французский мальчик, воспитанный индейцами, возвращается на родину и тут же влетает во все перипетии запутанных социальных отношений, чем запутывает их окончательно. В итоге наш гордый Чингачгук оказывается с мертвой возлюбленной на руках, болью в сердце и кучей вопросов во взоре. И мы все ему страшно сопереживаем. Ибо он горд, рыцарственен и является соцветием всех возможных гражданских добродетелей. Преимущественно средневековых и римских. Я не знаю, как много индейцев видел в своей жизни Вольтер, но подозреваю, что его читатели, принявшие роман восторженно, видели на одного меньше.
Про саму смерть и ее благую естественность Вольтер там не пишет ничего. Но его молчание красноречивее многих слов. Есть такой прием в риторике и журналистике: вместо того чтобы разбить критикуемое по частям и так же по частям утвердить славимое, можно выпятить лишь одну, самую слабую сторону первого и противопоставить ей одну же, но самую сильную сторону второго. Остальное читатель и слушатель сделают сами, отринув первое целиком и восславив второе. Так же, то есть полностью. Убийственно сильный прием в руках талантливого автора. А Вольтер был талантлив дьявольски. И продал людям идею благой естественности. Опять же, не он один ее продавал, но он был одним из лучших работников месяца.